Джо Аберкромби 
Полмира

Море Осколков – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10777795
«Джо Аберкромби. Полмира»: Эксмо; Москва; 2015
ISBN 978-5-699-81018-5
Аннотация

Гордость славного Гетланда – могучие воины, лучший среди которых – король Атиль. Стать частью непобедимой армии – мечта каждого мужчины. И если бедный мальчишка Бранд, сумевший попасть в ученики к наставнику Хуннану, всего лишь рвался к исполнению мечты, то что делала в казармах Колючка Бату, дочь славного полководца, понять было решительно невозможно.
Невозможно, потому что она была богата. Невозможно, потому что девушке пристало вести хозяйство, а не размахивать мечом. Невозможно, потому что ей предстояли нечеловеческие испытания на пути к цели.
И все же… Иногда Матерь Война касается своим дыханием девушки, и тогда полмира застывает в ожидании ее действий…
Впервые на русском языке!

Джо Аберкромби
Полмира

Посвящается Еве

Гибнут стада,
родня умирает,
и смертен ты сам;
но знаю одно,
что вечно бессмертно:
умершего слава.

«Речи Высокого»

Joe Abercrombie
HALF THE WORLD
Copyright © Joe Abercrombie 2015

Иллюстрация на обложке Анатолия Дубовика 

© Осипова М., перевод на русский язык, 2015
© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Часть I
Изгои

Достойные

Он вдруг засомневался, замешкался – всего на мгновенье, но ей хватило: Колючка немедленно врезала ему по яйцам краем щита.
Парни орали – никто не хотел ее победы. Но даже за общим гвалтом она расслышала, как Бранд застонал.
Отец наставлял Колючку: «Бей без продыху, а то сразу убьют». Так она и жила, к добру или к худу, – но чаще к худу. В общем, Колючка зло – и привычно – оскалилась и свирепо набросилась на Бранда.
Долбанулась плечом в плечо, щиты с грохотом столкнулись и заскрежетали, парень пятился, взрывая песок морского берега, и кривился от боли. Ударил в ответ, она увернулась и с низкого замаха долбанула своим деревянным мечом ему по икре – прям под край кольчуги.
Бранд, к чести своей, не упал, даже не крикнул – просто отскочил и скривился еще больше. Колючка расправила плечи: пора бы мастеру Хуннану засчитать ей выигрыш! Однако ж тот стоял и молчал, подобно статуе в Зале Богов.
Некоторые наставники считали, что учебный поединок мало отличается от настоящего и прерывать его надо только после смертельного удара – в смысле, смертельного, если б дрались заточенной сталью. Но Хуннану этого было мало: ему нравилось, когда учеников укладывали мордой в грязь. И лупцевали побольнее, чтоб жизнь медом не казалась. Колючка, надо сказать, ничего против не имела.
Поэтому она издевательски – и тоже привычно – улыбнулась и заорала: «А ну иди сюда, трус поганый!»
Бранду, конечно, силы не занимать – вон какой бычина. И решимости тоже. Но он уже хромал, да и выдохся, а еще ему приходилось идти в гору – Колючка быстренько заняла выгодную позицию. Она следила за каждым его движением: увернулась от одного удара, от другого, а потом ускользнула от неуклюжего выпада в голову. Дурачок даже и не заметил, что раскрылся сбоку. «Лучшие ножны для клинка – спина твоего врага», – учил отец. Бок – тоже ничего, если вдуматься. Ее деревянный меч глухо, словно бревно трескалось, ударил Бранду в ребра, тот беспомощно зашатался, а Колючка расплылась в ухмылке. Как же приятно вот так взять и наподдать кому-то!
Она уперлась ногой ему в задницу и несильным пинком отправила в прибой. Парень повалился на четвереньки, волна с шипением потянула за собой деревянный меч, а потом выкинула обратно на берег в мокрую грязь и водоросли.
Она подошла поближе. Бранд, кривясь от боли, быстро вскинул взгляд. Мокрые волосы залепили лицо, на зубах кровь – хорошо она ему двинула. Наверное, ей положено было жалеть поверженного врага. Но Колючка – не жалела. Никого. И уже очень давно. Жизнь такая, что не до жалости.
И она приставила ему к шее иззубренный деревянный меч и поинтересовалась:
– Что делать будем?
– Ладно, – он слабо отмахнулся. Еще бы, Бранд еле дышал, ему и говорить было трудно. – С меня хватит.
– Ха! – торжествующе выкрикнула она ему в лицо.
– Ха! – крикнула она враз поникшим парням на площадке.
– Ха! – крикнула она даже мастеру Хуннану и торжествующе вскинула меч и щит к плюющемуся дождем небу.
Ей вяло похлопали. Побурчали. Ну и все. А ведь она прекрасно помнила, как тут рукоплескали всякой фигне, а не победам. Впрочем, она, Колючка, здесь не за тем, чтоб всякие аплодисменты слушать.
Она здесь за тем, чтобы побеждать.
Иногда случается, что Матерь Война коснется не мальчика, как обычно, а девочки. И тогда ее отправляют к мальчишкам и обучают искусству боя. Но с каждым годом число их уменьшается: девочки предпочитают обращаться к естественным для их пола занятиям. А тех, кто не желает это делать добровольно, заставляют. А тех, кого не заставишь, бьют смертным боем, и травят, и орут на них – пока не выполют эту дурную траву с корнем и в отряде не останутся лишь славные мужи, природой предназначенные к воинскому делу.
Если ванстерцы переходили границу, или приплывали островитяне, или в дом забирался вор – о, женщины Гетланда быстро хватались за мечи и сражались не на жизнь, а на смерть. И неплохо сражались, надо сказать. Исстари так повелось. Но чтобы баба – и вдруг прошла испытания, принесла присягу и стала воином среди воинов в отряде? Отродясь такого не слыхали.
Нет, конечно, про это дело байки рассказывали. Песни пели. Но даже Старая Фен, прожившая на свете дольше всех жителей Торлбю – да что там Торлбю, люди говорили, дольше всех люди на свете! – никогда не видела такого за все несчетные годы своей жизни.
А вот теперь это взяло и случилось.
Сколько труда вложено. И травили ее, и лупили, но она всех их уделала. Колючка прикрыла глаза, Матерь Море поцеловала ее во взмокший лоб холодными солеными губами. Как бы отец обрадовался, будь он жив. Как бы гордился дочкой…
– Я выдержала испытание… – прошептала она.
– Пока нет.
Колючка никогда не видела, чтобы мастер Хуннан улыбался. И чтобы хмурился так, как сейчас, тоже не видела.
– Я сам решу, какие испытания тебе назначить. И сам решу, прошла ты их или нет!
И он оглядел шеренгу ее сверстников – парней шестнадцати лет от роду. Некоторые стояли, надувшись от гордости – как же, они уже выдержали испытание!
– Раук. Шаг вперед. Будешь биться с Колючкой.
Брови парня поползли вверх. Он смерил девушку взглядом и пожал плечами:
– Ну и ладно…
И шагнул вперед, раздвинув плечами дружков. Подтянул щитовой ремень, подхватил учебный меч.
Этот дрался жестоко. И умело. Силой он, конечно, уступал Бранду. Зато и сомнений не знал. Ну и что. Колючка уже побеждала в схватке с ним и теперь…
– Раук, – повторил Хуннан и уткнул шишковатый палец в следующего: – И ты, Сордаф. И Эдвал.
Радость, предвкушение победы – все это мгновенно улетучилось. Вытекло из нее, как грязная вода из треснувшей лохани. Среди парней послышался ропот: все глядели, как на песок тренировочной площадки выбирался Сордаф – здоровенный медлительный тугодум, который, тем не менее, никогда не упускал шанса оттоптаться по поверженному противнику. Толстые пальцы застегивали ремешки кольчуги.
Эдвал – быстрый и узкоплечий парнишка с копной каштановых кудрей – мялся и не выходил. Колючка всегда считала его одним из лучших бойцов.
– Мастер Хуннан, но нас же трое…
– Хочешь в поход? – усмехнулся Хуннан. – Тогда шаг вперед. Это приказ.
Кто ж не хотел в поход? Все хотели. И Колючка тоже хотела. Очень, очень хотела. Эдвал обвел остальных хмурым взглядом, но никто не решился возразить мастеру. И парень скользнул между сверстниками и с явной неохотой подхватил деревянный меч.
– Это нечестно, – обычно Колючка держалась молодцом, даже в самых отчаянных переделках, но тут она заблеяла, как овечка, которую гонят под нож.
Хуннан насмешливо фыркнул:
– Эта площадь, милая моя, – поле боя. А на поле боя – там, знаешь ли, не до честности. Запомни это на прощанье.
Некоторые захихикали. Наверное, те, кого она успела отметелить в прошлом. Бранд смотрел на то, что происходило, из-под упавших на лицо волос, ладонь все еще зажимала окровавленный рот. Другие опустили глаза. Все знали, что это нечестно. И всем было плевать.
Колючка сжала зубы и обхватила пальцами щитовой руки мешочек, висевший на шее. Крепко так обхватила. Сколько себя помнила – она всегда была одна против всех. И всегда дралась против всех. Потому что Колючка – боец. Этого у нее никто не отнимет. И она им сейчас покажет, на что способна. Они надолго запомнят этот поединок…
Раук коротко кивнул остальным, и они принялись заходить с обеих сторон, окружая ее. Но это еще не самое страшное. Если бить быстро, можно вырубить кого-то одного, а дальше… дальше надо хвататься за эту соломинку. И выстоять против остальных, если повезет.
Она смотрела противникам в глаза, пытаясь предугадать следующее движение. Эдвал еле плелся, не поспевая за остальными. Ему все это не нравилось. Сордаф внимательно следил за ней, подняв щит. Раук беспечно, напоказ, опустил меч острием вниз.
Как же охота стереть с его лица эту улыбочку. Чтоб кровью изо рта капало, ага. И больше ничего ей не надо…
Она издала боевой клич, и улыбочка Раука поблекла. Первый ее удар он принял на щит, попятился, второй тоже, щепки летели во все стороны, она посмотрела вверх, и он поддался на уловку и поднял щит повыше, а она ударила снизу – в последний миг, ничего он не успевал уже сделать, – и попала ему в бедро, хорошо так попала. Раук заорал от боли, скрючился, повернулся к ней затылком – ну же! Она уже занесла меч, как…
И тут краем глаза она заметила какое-то движение. А потом ей врезали так, что искры из глаз полетели. Она даже не почувствовала, как падает. Просто вдруг поняла, что песок набился куда только можно и трет, а она лежит и глупо таращится в небо.
Сама виновата: занялась одним, а двух других из виду упустила.
Над ней кружили и кричали чайки.
В ясном небе четко вырисовывались башни Торлбю.
«Упала – вставай, – учил отец. – Лежа на спине поединки не выигрывают».
Колючка с трудом, медленно перекатилась на живот, мешочек выскользнул из-под воротника и повис на шнурке, лицо зверски саднило.
Накатила волна, холодная вода обожгла колени. Сордаф наступил на что-то, послышался треск, словно бы ветка сломалась.
Она попыталась подняться на ноги, но Раук наподдал ей сапогом по ребрам, и она снова покатилась по песку, кашляя.
Снова накатила и откатилась волна, с верхней губы капала кровь, кап-кап-кап по мокрому песку.
– Может, хватит? – послышался голос Эдвала.
– Я что, приказывал остановиться? – ответил ему голос Хуннана, и Колючка сжала пальцы на рукояти меча.
Ну же! Подымайся и дерись!
Она увидела, как Раук сделал шаг – чтобы еще раз ударить. И поймала его ногу, прижала к груди, сильно дернула вверх. Он зарычал, а она его перекинула на спину. Беспомощно размахивая руками, парень грохнулся наземь.
И она, пошатываясь, двинулась на Эдвала, скорее падая, чем атакуя; перед глазами качались и кружились Матерь Море и Отче Твердь, и хмурое лицо Хуннана, и выжидающие глаза парней… Он поймал ее – скорее чтоб не дать упасть, а не чтоб завалить. Она вцепилась ему в плечо, запястье вывернулось, меч вырвался из ее руки, она рванулась вперед, нетвердо держась на ногах, не удержалась, грохнулась на колени, снова поднялась, щит хлопал о бок – ремень-то порвался… А потом она развернулась, отплевываясь и костеря все на чем свет стоит и… застыла на месте.
Сордаф тоже стоял, безвольно опустив меч, и смотрел.
Раук приподнялся на локтях – и тоже смотрел.
Бранд стоял в толпе парней с открытым ртом – и все они смотрели.
Эдвал открыл рот, но не сумел ничего сказать – только странно хлюпнул, как перднул. Учебный меч выпал у него из руки, и он поднес ее к ручейку, сбегавшему по его шее.
А из шеи у него торчала рукоять меча Колючки. Деревянный клинок сломался, когда Сордаф наступил на него, превратившись в длинную острую щепку. И эта щепка пропорола Эдвалу горло. Кончик ее блестел красным.
– Боги, да что же это… – кто-то прошептал.
Эдвал рухнул на колени, с губ на песок потекла кровавая пена.
Потом завалился на бок, но мастер Хуннан подхватил его. Вокруг тут же сгрудились остальные парни, Бранд тоже подскочил, и все принялись орать один громче другого. Колючка едва различала слова, так стучала в ушах кровь.
И она стояла, пошатываясь, и лицо саднило, волосы расплелись, и одна прядь все хлестала и хлестала ее по глазам, потому что ветер. Не может быть, это ей приснилось… Это кошмар, просто ночной кошмар. Боги, пусть это будет только сон… Она крепко зажмурилась. Не открывать глаза, не открывать, не открывать…
Как тогда, в Зале Богов. Когда они отвели ее в храм, к телу отца, а тот лежал, белый и холодный, под высоким куполом.
Но тогда все было по-настоящему. И сейчас – тоже.
А когда она открыла глаза, все парни стояли на коленях вокруг Эдвала, и она видела только его сапоги, бессильно развалившиеся носками врозь. А по песку текло темное, и Матерь Море посылала волну, и темное становилось красным, а потом розовым, а потом и вовсе смывалось и исчезало.
И в первый раз за долгое время Колючка испугалась. Сильно, по-настоящему испугалась.
Хуннан медленно встал, медленно развернулся. Он всегда хмурился, а уж на нее в особенности. Но сейчас его глаза блестели как-то по-особенному, так, как она никогда еще не видела.
– Колючка Бату.
И он уставил на нее окровавленный палец.
– Я объявляю тебя убийцей.

Среди теней

– Твори добро, – сказала Бранду мать, когда умирала. – Пребывай в свете.
Что это значило, шестилетний Бранд не понимал. Сейчас ему стукнуло шестнадцать, но это ничего не изменило – он по-прежнему не знал, что это значит – «творить добро». И вот теперь он стоит с головой, забитой странными неподходящими мыслями, а между прочим, это самый торжественный момент в его жизни.
Потому что это высокая честь – стоять на страже у Черного престола. В глазах богов и людей он теперь – воин Гетланда. Он же этого и добивался, правда? Кровь проливал, тяжко трудился. Бранд мечтал стоять среди братьев по оружию среди священных стен Зала Богов сколько себя помнил.
Но сейчас ему почему-то казалось, что он не пребывает в свете, как хотела мать.
– Не нравится мне эта затея с набегом на островитян.
Отец Ярви снова это сказал, и разговор зашел на очередной круг. Служители всегда так делают.
– Верховный король запретил обнажать мечи. И он очень рассердится.
– Верховный король запрещает все подряд, – заметила королева Лайтлин, поглаживая большой живот – она носила младенца. – И сердится – тоже постоянно.
Сидевший рядом с ней на Черном престоле король Атиль подался вперед:
– А между тем он подбивает островитян, и ванстерцев, и прочее отребье напасть на нас…
По рядам лучших людей Гетланда, собравшихся возле королевского престола, прокатился возмущенный ропот. Еще неделю назад Бранд роптал и возмущался бы громче всех.
Но сейчас у него из головы не шел Эдвал. И как у него из шеи торчал деревянный меч и кровавая слюна текла. И как он этот странный звук издал – то ли гоготнул, то ли хрюкнул. А потом затих. Навеки. И как стояла на мокром песке Колючка, и как волосы липли ей к заляпанному кровью лицу. Стояла и смотрела с раскрытым ртом на Хуннана, который объявил ее убийцей.
– Два корабля моих захватили! – крикнула женщина и погрозилась кулаком, на груди у нее болтался усаженный драгоценными камнями ключ торговца. – И они ж не только груз покрали, они людей перебили!
– А ванстерцы-то снова границу перешли! – гулко загудело из той половины зала, где стояли мужчины. – Усадьбы пожгли, добрых гетландцев в рабство поугоняли!
– А еще там видели Гром-гиль-Горма! – выкрикнул кто-то ненавистное имя, и под сводом Божьего зала тут же зазвучали проклятия. – Сам Крушитель Мечей явился!
– Островитяне должны уплатить виру кровью! – прорычал старый одноглазый воин. – А за ними – ванстерцы! И Крушитель Мечей – тоже!
– Естественно, должны, кто же спорит! – и Ярви поднял усохшую, похожую на крабью клешню левую руку, пытаясь успокоить разошедшуюся толпу. – Вопрос – когда и как! Мудрый ждет подходящих обстоятельств, а сейчас – разве готовы мы воевать с Верховным королем?
– Ты либо готов к войне всегда, либо не готов к ней вовсе.
И Атиль мягким движением повернул оголовье меча, и обнаженный клинок вспыхнул во мраке.
А вот Эдвал был всегда готов. Плечо готов был подставить, в строю стоять и не отступать – как положено воину Гетланда. И что же – заслужил он такую смерть?
Колючке-то вообще на все было плевать, к тому же она ему чувствительно щитом по яйцам наподдала – до сих пор болело. С чего ему ее любить?.. Однако ж она сражалась до последнего, одна против троих. Как и положено воину Гетланда. И что же – заслужила она за это прозвание убийцы?
Он поежился и виновато покосился на статуи богов – шестеро Высоких нависали, подобно судьи над подсудимым, над Черным престолом. И над ним, Брандом, тоже. И он снова поежился, словно бы это он убил Эдвала и назвал Колючку убийцей. А ведь он просто стоял и смотрел.
Смотрел и ничего не делал.
– Верховный король может полмира поставить под копье, чтобы с нами воевать, – отец Ярви терпеливо, словно несмышленым детям, объяснял собранию положение вещей. – У него в вассалах ванстерцы и тровенцы, а теперь еще и инглинги и жители Нижних земель. Молятся этому его Единому Богу. А праматерь Вексен и на юге сыскала союзников. Мы окружены врагами, и надобно обзавестись друзьями, чтобы…
– За сталью – последнее слово.
Голос короля Атиля звенел железом, как острый клинок.
– Сталь – вот ответ на все вопросы. Пусть соберется войско Гетланда. Эти стервятники-островитяне получат хороший урок. Такой, что не скоро забудут.
Справа стояли хмурые суровые мужи, и они ударили кулаками в кольчужные груди – да! Сталь! Слева стояли благородные женщины с умащенными драгоценным маслом волосами, и они мрачно кивали и говорили – да! Сталь!
Отец Ярви опустил голову. Он здесь за тем, чтобы свидетельствовать волю Отче Мира, но даже у него не нашлось слов. Сегодня здесь царила Матерь Война.
– Значит, так тому и быть. Сталь.
Бранду бы сейчас радоваться: как же, воины пойдут в набег, как в старинных песнях, и он с ними! Но мысленно он пребывал на той песчаной площадке и расчесывал, как прыщ, старые сомнения: а что, если бы он повел себя по-другому? Что бы изменилось?
Если бы он тогда не засомневался. Бил бы без жалости, как положено воину, и тогда б он наверняка победил Колючку, и ничего бы этого не случилось. Или бы возразил вместе с Эдвалом, когда Хуннан выставил троих против одной – может, и не было бы этого последнего поединка… Но он не возразил. Выйти на поле боя против врага – для этого потребно мужество. Но на поле боя вокруг тебя друзья. А вот выйти одному против друзей – о, тут тоже нужно мужество. Но у Бранда его нет. И он это прекрасно знал.
– А теперь пора заняться делом Хильд Бату, – сказал отец Ярви, и Бранд вздрогнул, словно вор, пойманный с поличным.
– Кого? – переспросил король.
– Дочери Сторна Хедланда, – отозвалась королева Лайтлин. – Она называет себя Колючкой.
– И она не иголкой за пяльцами укололась, – пояснил отец Ярви. – Она убила парнишку во время тренировочного поединка, и ее обвиняют в убийстве.
– И кто же ее обвиняет? – громко сказал Атиль.
– Я!
Золотая пряжка на плаще мастера Хуннана ярко вспыхнула, когда он шагнул в столп света перед королевским возвышением.
– Мастер Хуннан…
И король улыбнулся – редкое зрелище. Улыбнулся краешком рта.
– Припоминаю наши схватки на площадке для поединков, как же, как же…
– Я бережно храню эти воспоминания, мой король, хотя многие из них весьма болезненны…
– Еще бы! И что же, ты видел, как совершилось убийство, собственными глазами?
– Я испытывал старших учеников, дабы отобрать достойных воинов для похода. Среди них была и Колючка Бату.
– Позор на ее голову! Девчонка лезет в воины! – воскликнула какая-то женщина в зале.
– Да она всех нас позорит! – поддержала ее другая.
– Нечего бабе делать на поле боя! – сипло выкрикнули со стороны, где стояли мужчины, – и в ответ закивали с обеих сторон.
– Разве Матерь Война – не женщина? – И король обвел рукой нависавшие над собранием статуи Высоких богов. – Мы приводим к ней людей, и Матерь Воронов сама выбирает достойных.
– Так вот она не выбрала Колючку Бату, – отрезал Хуннан. – У этой девки мерзкий нрав.
Чистая правда, кстати…
– И она не прошла назначенное мной испытание.
А вот это правда лишь наполовину!
– Я сказал ей, что она не прошла испытание, и Колючка взбунтовалась и убила Эдвала.
Бранд поморгал. А вот это как бы и не ложь, но и не правда же! Хуннан покачал головой, и седая борода помоталась туда-сюда:
– Так я потерял двоих учеников.
– Осторожнее нужно быть, – пожурил его отец Ярви.
Наставник воинов сжал кулаки, но королева Лайтлин заговорила первой – и ему пришлось смолчать.
– И каково же наказание за подобное убийство?
– Преступника должно раздавить камнями, моя королева.
Служитель говорил очень спокойно, словно бы речь шла о том, чтобы раздавить жука. А не человека – причем человека, которого Бранд знал всю свою жизнь. И столько же ненавидел, но все равно, нельзя же так!
– Кто скажет слово в защиту Колючки Бату? – громовым голосом возгласил король.
Эхо его голоса улеглось, и в Божьем зале повисла гробовая тишина. Вот, Бранд, пришло время сказать правду! Сотворить добро! Чтобы пребывать в свете! Бранд оглядел толпу, невысказанное щекотало губы… И тут он увидел, как стоит и улыбается Раук. Увидел Сордафа – с каменной толстой мордой. Они стояли и… молчали. Вообще ничего не говорили.
И тогда Бранд промолчал тоже.
– Тяжко обрекать на смерть человека в столь юном возрасте.
И Атиль поднялся с Черного престола. Зазвенели кольчуги, зашелестели юбки – подданные короля опускались на колени. Только королева осталась стоять.
– Но мы не можем пренебречь исполнением долга только потому, что это причиняет нам боль.
Отец Ярви низко поклонился.
– Я распоряжусь о справедливой, положенной по закону каре за этот поступок.
Атиль протянул руку Лайтлин, и они пошли вниз по ступеням. Участь Колючки Бату решена – ей предстоит умереть под камнями…
Бранд стоял и смотрел, не веря своим глазам. Его даже замутило. Как же так? Он ведь думал, что кто-нибудь из парней обязательно расскажет, как было дело, – они же честные ребята! Или Хуннан честно доложит: так, мол, и так. Ведь он же уважаемый наставник! А король с королевой вызнают всю правду, потому как они мудры и праведны! И боги! Они ж не дозволят случиться вопиющей несправедливости! Кто-нибудь что-нибудь обязательно сделает!..
А может, все они стояли и ждали, что кто-то первым скажет и все сделает как надо. Так же, как он стоял и ждал.
Король шел с очень прямой спиной, обнаженный меч покоился у него на руках подобно младенцу. Атиль смотрел прямо перед собой холодными серыми ледяными глазами. Королева едва заметно кивала то одному, то другому человеку в толпе, а иногда и удостаивала кого-то словом – и тогда все понимали, что этот кто-то пользуется благоволением королевы и вскоре придет к ней на монетный двор с важным и тайным делом. И они приближались к месту, где стоял Бранд, подходили все ближе и ближе…
Сердце бешено колотилось. Бранд открыл было рот, королева на мгновение обратила на него вмораживающий в пол взгляд, и юноша, горя от стыда, опустил глаза и смолчал. Король с королевой прошли мимо.
Сестра всегда говорила: чего ты лезешь, тебе больше всех надо? И без тебя найдется кому порядок навести. Только вот сейчас выходило, что никого не нашлось. Только он и остался.
– Отец Ярви! – выкрикнул он – громче, чем следовало.
Служитель обернулся, и он хрипло – и уже гораздо тише – выдохнул:
– Мне нужно с вами поговорить.
– О чем же, Бранд?
Тут он запнулся и сильно удивился. Надо же, Ярви знает его имя, кто бы мог подумать…
– О Колючке.
Последовало долгое молчание. Служитель был старше Бранда всего-то на пару лет, и вообще он какой-то весь бледный, и лицом, и волосами, словно бы его постирали и на солнце выбелили, и худой, как щепка, как его ветром не сдувает, и рука эта еще покалеченная… Но все равно, под его взором Бранд весь скукожился – таким пронзительным холодом на него дохнуло.
Отступать некуда, все.
– Она никакая не убийца, – пробормотал он.
– Король полагает, что она как раз убийца.
Боги, как горло-то пересохло… Но Бранд уперся и попер вперед – как положено воину.
– Короля там на площадке не было. Он ничего не видел. А я видел.
– И что же ты видел?
– У нас там поединки были, ну, чтобы в поход пойти…
– Никогда не говори мне того, что я уже знаю.
Да уж, нелегко такому человеку рассказывать… Но надо, ничего не поделаешь.
– Колючка сначала дралась со мной, и я… в общем, она победила. Место должно было достаться ей. Но мастер Хуннан взял и напустил на нее еще троих.
Ярви бросил взгляд на толпу, медленно вытекавшую из Зала Богов. И придвинулся чуть ближе:
– Что, прямо троих против нее одной?
– Эдвал был среди них. Она совсем не хотела его убивать…
– И как она? Против троих?
Бранд поморгал, не сразу сообразив, чего от него хотят.
– Ну… Короче, им досталось от нее больше, чем ей от них.
– О, в этом я нисколько не сомневаюсь. Совсем недавно я навестил родителей Эдвала со словом утешения и пообещал им, что справедливость восторжествует. Ей шестнадцать зим, правильно?
– Колючке-то? – Бранд не очень понимал, какое это все имеет отношение к приговору. – Я… в общем, да. Наверное.
– И что же, она все это время успешно отбивалась в поединках от парней? – Тут он смерил Бранда взглядом. – В смысле, от мужчин?
– Ну, она не просто отбивалась, а мутузила всех подряд…
– Свирепая она, наверное. Полна решимости. И упряма. Очень упряма.
– Ага, как ослиха… – тьфу, такими словами Колючке не поможешь. И Бранд жалко проблеял: – В общем, она… не такая уж она и плохая, если приглядеться.
– Все мы хорошие, особенно для наших мам, – и отец Ярви испустил тяжелый вздох. – И чего ты от меня хочешь?
– Ээээ… в смысле?
– Что мне теперь делать, Бранд? Освободить девку, от которой у всех одни неприятности, и восстановить против себя Хуннана и родителей мальчика? Или задавить ее камнями и тем умиротворить их души? Что посоветуешь?
Вообще-то Бранд и не думал какие-то советы давать…
– Ну… это… может, сделать, как по закону положено?
– По закону? – отфыркнулся отец Ярви. – Закон – он как Матерь Море против Отче Тверди, непостоянен и вечно меняется. Закон – он как попугай при жонглере, Бранд. Повторяет то, что я скажу.
– Ну… я просто думал, что должен рассказать… ну, правду, короче!
– И какой прок в этой твоей правде? Подними опавший лист, там сразу тысяча правд сыщется, Бранд. Причем у каждого своя. Ты ведь просто хотел перевалить бремя правды на меня, верно ведь? Спасибо тебе, дружок. У меня тут Гетланд вот-вот ввяжется в войну со всеми странами моря Осколков, а так, конечно, больше мне заняться нечем. Только правдой твоей.
– Я… я просто думал… что творю добро. Совершаю благое деяние.
Однако теперь сама мысль о том, чтобы творить добро, не сияла перед ним, подобно Матери Солнце, ярким светом, а казалась скорее мерцающим, предательски блуждающим огоньком в черноте Зала Богов.
– Благое, говоришь? И чье же это благо? Мое? Эдвала? Твое? Как у каждого своя правда, так и добро, и благо у каждого свои.
Ярви придвинулся и заговорил еще тише:
– Мастер Хуннан, он ведь может догадаться, что ты донес свою правду до меня? И что тогда? Ты о последствиях подумал?
Бранда словно холодным снегом осыпало. И вправду, что же ему теперь делать?.. Он поднял взгляд: зал пустел, а Раук стоял среди теней, и глаза у него нехорошо блестели.
– Муж, отдающий себя благим делам, но о последствиях не заботящийся… – тут отец Ярви поднял иссохшую руку и уткнул единственный кривой палец Бранду в грудь, – … опасен. Для всех.
И служитель развернулся и пошел прочь, пристукивая эльфийским жезлом об отполированные тысячами ног плиты пола. А Бранд остался стоять и таращиться среди сгущающихся теней. На сердце у него было очень неспокойно.
Да уж, сейчас он совсем не чувствовал, что пребывает в свете…

Правосудие

Колючка сидела и смотрела на свои грязные и бледные, как личинки, пальцы ног.
И зачем они у нее сапоги отобрали? Куда ей бежать, она ж прикована к этой мокрой стене – за левую щиколотку и правое запястье. Тут до решетки камеры не дотянуться, не то что из петель ее вырвать… Так что оставалось только сидеть и думать. Ну и струпья под сломанным носом расковыривать.
Сидеть и думать она просто ненавидела.
Колючка с трудом вдохнула и выдохнула. Боги, ну и вонь тут стоит… Воняла гнилая солома и крысиное дерьмо, воняло поганое ведро, которое никто не выносил, и ржавое железо. А после двух ночей в этой дыре воняла и она, причем воняла ужасно.
А ведь могла бы плавать в заливе, сражаясь с Матерью Море, или взбираться на высокие утесы, сражаясь с Отче Твердью, или бегать, или грести – или упражняться с отцовским мечом во дворе их дома, сражаясь с изрубленными столбами, представляя, что не щепки летят, а головы врагов Гетланда – Гром-гиль-Горма, Стира с Островов. Или даже самого Верховного короля.
Вот только сегодня ей меча не поднять. И вообще, похоже, больше никогда не поднять. А ведь это совсем нечестно! С другой стороны, ведь Хуннан не зря сказал: на поле боя не до честности…
– К тебе посетитель, – проворчала тюремщица, здоровенная бабища с дюжиной звякающих цепочек вокруг шеи и мрачной мордой. – Только давайте, по-быстрому тут!
И налегла на дверь, со скрипом распахивая ее.
– Хильд!
В этот раз Колючка не стала напоминать матери, что ее с шести лет зовут по-другому – она уколола отца его же кинжалом, и тот прозвал ее Колючкой. Все силы ушли на то, чтобы подняться на ноги и разогнуться. Ноги затекли и болели, и ей вдруг стало стыдно за свой вид – хотя смысл тут стыдиться…
Впрочем, ей-то было наплевать – а вот матери нет.
Колючка вышла на свет, и матушка в ужасе зажала рот бледной ладошкой:
– Боги, что они с тобой сделали!..
Колючка отмахнулась, цепь зазвенела:
– Это во время боя случилось.
Мать подошла к решетке. Глаза красные, видно, много плакала.
– Они говорят, ты парня убила.
– Я не… в общем, это не убийство!
– Но он же погиб, нет?
Колючка сглотнула, в сухом горле запершило:
– Эдвал. Погиб, да.
– Боги… – снова прошептала мать, и губы ее задрожали. – Боги, Хильд, ну что тебе стоило…
– Стать кем-нибудь другим? – закончила за нее Колючка.
Конечно. Стать кем-нибудь нормальным. Обычным. Стать послушной дочкой, которая не брала бы в руки ничего тяжелее иглы, носила бы южные шелка, а не кольчугу. Стать девушкой, у которой выйти замуж за богача и носить ключ на шее – предел мечтаний.
– А я знала, что так все и будет, – горько уронила мать. – С самого начала знала. С тех пор, как ты стала ходить туда на тренировки. С тех пор, как отца принесли мертвым. Я знала, что все так и будет.
У Колючки задергалась щека:
– Отлично. Ты была права. Утешайся этим.
– Утешаться? Чем?! Говорят, тебя камнями раздавят! Мое единственное дитя завалят камнями до смерти!
Разом стало очень, очень холодно. Даже дышать стало трудно. Как будто сверху уже принялись класть камни…
– Кто говорит?
– Да все говорят!
– А отец Ярви? – Служитель оглашал приговор. Служитель говорил от имени закона.
– Не знаю. Мне кажется, нет… Во всяком случае, пока.
Пока нет, значит. Угу, вот он, ее новый предел мечтаний. Колени ослабели, Колючка едва успела ухватиться за решетку. Обычно она не подавала виду, что боится. Храбро смотрела в глаза судьбе. Но Смерть – суровая госпожа, ей трудно смотреть в глаза.
– Пора… – и тюремщица легонько подтолкнула мать.
– Я буду молиться, – пролепетала та. По лицу ее текли слезы. – Я буду молиться Отче Миру за тебя!
Колючке очень хотелось сказать: «Да пошел он куда подальше, твой Отче Мир», но она вовремя сдержалась. Вообще-то она отвернулась от богов, когда отец все-таки погиб – несмотря на все ее горячие молитвы. Но сейчас Колючку могло спасти лишь чудо.
– Мне очень жаль, – пробормотала тюремщица, налегая плечом на дверь.
Та захлопнулась.
– А уж мне-то как жаль… – И Колючка прикрыла глаза, уперевшись лбом в решетку.
И крепко сжала мешочек под грязной рубашкой. В мешочке лежали кости. Отцовские. Кости его пальцев.
«Нам отпущено не так-то много времени, так что не надо тратить его впустую и жалеть себя». Она помнила каждое его слово, каждый совет. Но сейчас она все равно стояла и жалела себя. Потому что разве это справедливо? Разве это честно? С другой стороны, честно, нечестно – Эдвала все равно не вернешь. Ну да, в его смерти не она одна виновата. Но убила-то она. Ее рукав весь залит кровью Эдвала…
Так что… Она убила Эдвала. А теперь они убьют ее.
А за дверью говорили – слышно было плохо, слов не разобрать. Один голос – материн. Мать умоляла, лебезила, плакала. Ей отвечал мужской голос, холодный и спокойный. И что-то сурово выговаривал. Колючка вздрогнула, когда дверь открылась, и шарахнулась в темноту своей камеры.
Через порог шагнул отец Ярви.
Странный он был человек. Мужчина-служитель – нечто удивительное, примерно как женщина-воин. Отец Ярви был старше Колючки всего-то на пару лет, но взгляд выдавал человека пожившего. Так смотрят старики. И рассказывали про него истории одна другой страннее. Что он сидел на Черном престоле, а потом уступил его. Что он поклялся самой страшной клятвой мести. Что убил своего дядю Одема вот этим самым кривым мечом, что всегда носил при себе. А еще говорили, что он хитрее самого Отче Месяца и что доверять ему нельзя. И ссориться – тоже не стоит. А еще в его руках – точнее, в одной руке, другая висела скрюченная, и пальцев там недоставало – была ее жизнь.
– Колючка Бату, – сказал он, – тебя обвиняют в убийстве.
Она сумела лишь кивнуть в ответ. И тяжело, быстро задышала.
– Есть что сказать в ответ?
Наверное, нужно было ответить гордо и дерзко. Посмеяться в лицо Смерти. Говорили, что так умирал ее отец, когда лежал у ног Гром-гиль-Горма и истекал кровью. Но она очень хотела жить. Больше всего на свете.
– Я не хотела его убивать, – выдавила она. – Мастер Хуннан поставил их троих против меня одной. Это не убийство!
– Эдвалу от этого, знаешь ли, ни холодно ни жарко.
Точно. Она сморгнула слезы, ей стало нестерпимо стыдно – какая же она все-таки трусиха. Разве так можно? Но Колючка ничего не могла с этим поделать: ах если бы только она не пошла на эту проклятую тренировочную площадь, а была приличной девушкой, улыбалась и считала монеты в мужниной казне, как хотела мать. Но что толку в несбыточных мечтаньях…
– Пожалуйста, отец Ярви, дайте мне возможность исправить содеянное!
И она посмотрела в его спокойные, холодные, серо-голубые глаза.
– Я приму любую кару. Любое наказание! Клянусь!
Он насмешливо изогнул бледную бровь:
– Поосторожней с клятвами, Колючка… Каждая клятва подобна тяжелой цепи. Я поклялся отмстить убийцам отца, и теперь эта клятва лежит на мне тяжким бременем. Смотри, ты просишь о таком же тяжком бремени для себя.
– Но оно ж не тяжелее, чем камни, которыми меня хотят завалить? – И Колючка протянула к нему руки – насколько позволяли цепи. – Клянусь Солнцем и Луной. Я отслужу. Сделаю все, что прикажете.
Служитель мрачно оглядел тянущиеся к нему грязные ладони. Мрачно посмотрел ей в глаза, полные слез отчаяния. Медленно склонил голову на сторону, словно купец на торжище. А потом испустил долгий недовольный вздох.
– Ну… ладно.
Повисло молчание. Колючка пыталась понять, что ей только что сказали.
– Вы что же… не завалите меня камнями?
Он помахал у нее перед носом скрюченной рукой, единственный палец проехался туда-сюда перед глазами:
– Мне, знаешь ли, тяжести поднимать несподручно.
И снова умолк. Колючка испугалась подвоха и осторожно спросила:
– Ну так… а приговор? Какой приговор-то?
– Что-нибудь придумаем. Выпустите ее.
Тюремщица втянула воздух сквозь зубы, словно раненная – так ей не хотелось открывать замок. Но повиновалась приказу. Колючка потерла ссадины от кандалов на запястье. Без их привычного веса она чувствовала себя слишком легкой. А может, это все сон? Зажмурилась – и тут же зарычала от боли: тюремщица запустила в нее сапогами, и те ударили ее аккурат по животу. Так что это не сон, нет.
Натягивая сапоги, она улыбалась. Просто улыбалась, и все.
– У тебя, похоже, нос сломан, – заметил отец Ярви.
– Не впервой.
Да уж, выбраться из такой переделки всего-то со сломанным носом – колоссальная удача!
– Дай посмотрю.
Служитель – прежде всего целитель. Поэтому Колючка не дрогнула, когда он подошел поближе и аккуратно пощупал кости подглазий. И задумчиво сморщил лоб.
– Уф, – пробормотала она.
– Извини, больно было?
– Немно…
И тут он сунул палец ей в ноздрю, а большим немилосердно прижал переносицу. Колючка охнула и упала на колени, в носу щелкнуло, в глазах все вспыхнуло и погасло от дикой боли, по лицу полились слезы.
– Больше не сломан, – сказал он и вытер пальцы об ее рубашку.
– Б-боги мои… – проскулила она, залепив ладонями сведенное болью лицо.
– Иногда следует причинить боль, дабы избежать более сильных страданий.
Отец Ярви уже выходил из камеры, и Колючка быстренько вскочила и осторожно пошла вслед. А вдруг он все-таки ее обманул?..
– Благодарю за гостеприимство, – пробормотала она, проходя мимо тюремщицы.
Женщина смерила ее злобным взглядом:
– Надеюсь, ты им больше не воспользуешься!
– Ага. Я тоже.
И Колючка пошла вслед за отцом Ярви по темному коридору, вверх по лестнице – и заморгала от ударившего в глаза яркого света.
Однорукий служитель весьма бодро шагал через двор, Колючка еле за ним поспевала. Над головой шелестели на ветерке ветви старого кедра.
– Мне нужно мать предупредить… – выдохнула она, стараясь не отстать от отца Ярви.
– Я уже обо всем ее предупредил. Сказал, что в убийстве ты не виновна, но поклялась служить мне верой и правдой.
– Но… как вы узнали, что я…
– Служитель на то и служитель, чтобы предугадывать человеческие поступки. А тебя, Колючка Бату, пока можно читать как открытую книгу.
И они прошли под Воющими Вратами, вышли из крепости в город – и пошли, пошли вниз по склону величавой скалы к Матери Море. И они спускались по извилистым лестницам и тесным проходам, мимо тесно стоящих домов и тесно живущих в них людей.
– Значит, в поход я все-таки не пойду, да?
Вопрос дурацкий, ничего не скажешь. С другой стороны, Колючка вырвалась из-под тени Смерти на свет, так от чего бы не оплакать несбывшиеся мечты?
Однако отец Ярви явно был не расположен чего-то там оплакивать:
– Спасибо скажи, что на кладбище не попала!
Они как раз спускались по Кузнечной Улице. О, здесь Колючка торчала часами, жадно оглядывая оружие – прямо как нищенка, облизывающаяся на сласти. Здесь отец носил ее на плечах, и голову кружило от гордости – так кузнецы упрашивали батюшку взглянуть на их работу. А ныне вся эта сверкающая сталь, выставленная на продажу у кузнечных горнов, дразнила недоступностью.
– Мне теперь никогда не стать воином Гетланда?..
Сказала она это с горечью и очень тихо, однако отец Ярви отличался острым слухом.
– Пока ты жива, твоя судьба – в твоих руках. Запомни это.
И служитель осторожно потрогал какие-то старые отметины на шее.
– Королева Лайтлин часто мне говорила: на все найдется свой способ.
При одном упоминании этого имени Колючка разом воспряла: конечно, Лайтлин не воин, но ею девушка искренне восхищалась.
– Да уж, нет мужа, который бы не прислушался к словам Золотой королевы…
– Именно, – и отец Ярви покосился на нее. – А если здравый смысл возобладает в тебе над упрямством, возможно, когда-нибудь ты станешь, как она.
Когда-нибудь, возможно, да, но явно не скоро. Они шли по улицам, и люди кланялись, вежливо приветствуя служителя Гетланда, и уступали дорогу. А вот на нее поглядывали мрачно, неодобрительно качая головами. Колючка плелась следом за отцом Ярви, грязная и несчастная, и так они вышли из городских ворот к порту. Народу здесь толпилось немало, и они прокладывали себе дорогу среди моряков и купцов изо всех земель вокруг моря Осколков и некоторых, лежавших еще дальше, и Колючка подныривала под мокрые рыбацкие сети, а вокруг билась и сверкала на солнце только что выловленная рыба.
– И куда нам теперь? – спросила она.
– В Скегенхаус.
Тут она застыла на месте с раскрытым ртом и чуть не попала под груженую телегу. Так далеко?! Да она в жизни дальше, чем на день пути, от Торлбю не уезжала!
– Хочешь, оставайся, – бросил отец Ярви через плечо. – Камни, как говорится, ждут.
Она сглотнула, потом бросилась догонять служителя:
– Я поеду, поеду!
– Ты столь же мудра, сколь и красива, Колючка Бату.
Двойной комплимент? Или двойное оскорбление? Скорее всего, второе. Их сапоги забухали по старым доскам причала, соленая вода билась в покрытые мхом сваи. А перед ними покачивался корабль, небольшой, но изящный. Нос и корму украшали крашенные белой краской голубки. Судя по висящим по обоим бортам щитам, корабль был готов к отплытию.
– Прямо сейчас отходим? – спросила она.
– Меня вызвал Верховный король.
– Верховный… король?..
И Колючка оглядела свою одежду – заскорузлую от тюремной грязи, с кровью, собственной и Эдвала, по рукавам.
– А можно я хотя бы переоденусь?
– Нам не до женских выкрутасов.
– Но от меня ж воняет!
– Бросим за борт, отмоешься.
– Правда, бросите?!
Служитель заломил бровь:
– А у тебя с чувством юмора, я гляжу, не ахти, да?
– Когда со Смертью лицом к лицу окажешься, как-то не до шуток… – пробормотала она.
– Чушь. Самое время шутить, когда Ей в глаза смотришь.
Это сказал пожилой широкоплечий дядька. Он как раз отвязывал носовой конец и забрасывал его на борт.
– Но ты не волнуйся. Матерь Море тебя снаружи и изнутри вымоет, и не один раз, пока до Скегенхауза доберемся.
А вот он воин – сразу видно, по тому, как стоит. И лицо у него, как у человека, который прошел через битвы и бури.
– Боги сочли, что левая рука мне без надобности.
И Ярви поднял сухую ладонь и покачал единственным пальцем.
– А взамен дали мне Ральфа.
И похлопал по широченному плечу старика.
– И хоть мы не всегда ладим, я доволен.
Ральф заломил кустистую бровь:
– Хошь, скажу, доволен ли я?
– Нет! – ласково ответил Ярви и перескочил на палубу. Колючке ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и прыгнуть следом.
– Добро пожаловать на «Южный ветер».
Она огляделась, поморщилась и смачно плюнула за борт.
– Че-то я тут доброты мало ощущаю.
Еще бы. На скамьях за веслами сидели четыре десятка седых морских волков, и все они смотрели на нее и думали одно и то же: «Что здесь забыла эта девка?»
– Все тот же поганый расклад, – пробормотала она.
Отец Ярви покивал:
– Такова жизнь. Являясь на белый свет из чрева матери, мы совершаем ошибку, но шанса исправить ее, увы, не бывает.
– А можно вопрос задать?
– Сдается мне, что если я скажу нельзя, ты все равно задашь свой вопрос.
– Ну вы ж меня как открытую книгу читаете.
– Давай, спрашивай.
– Что я здесь делаю?
– Видишь ли, святые, мудрецы и хитроумнейшие из женщин столетиями задаются этим вопросом, но, увы, так и не могут сыскать на него ответ.
– Ты лучше Брюньольфа Молитвопряда на энтот предмет поспрашивай, – прокряхтел Ральф, как раз отпихивавшийся от причала древком копья. – Он тебе тут же навешает на уши лапши с кучей «что», «зачем» и «почему».
– Есть ли на свете человек, – пробормотал отец Ярви, хмуро поглядывая на далекий горизонт, словно ответы были написаны в тучах, – способный измерить глубину божественного промысла? Ты б еще спросила, куда ушли эльфы!
И они со стариком с ухмылкой переглянулись. Похоже, такие разговоры были им не в новинку.
– Так. Понятно, – отозвалась Колючка. – Ну а если так спросить: зачем ты привел меня на этот корабль?
– Ааа! – воскликнул Ярви, разворачиваясь к Ральфу. – А ты как думаешь, дружище? Почему я не пошел по легкому пути и не сокрушил ее камнями, а страшно рискнул, приведя на борт нашего суденышка опаснейшую из убийц?
Ральф свирепо почесал в бороде, не отпуская копья:
– Ума не приложу, Ярви, зачем ты это сделал…
А Ярви широко распахнул глаза и сообщил Колючке:
– Помилуй, если я даже левой руке не доверяю собственных мыслей, то с чего мне делиться ими с тобой? От тебя же воняет!
Колючка ухватилась за голову:
– Так, мне нужно присесть.
Ральф по-отечески похлопал ее по плечу:
– Очень хорошо тебя понимаю.
И пихнул ее на ближайшую скамью, да так сильно, что Колючка перелетела через нее и приземлилась на колени гребцу из следующего ряда.
– Вот твое весло.

Семья

– Ты опоздал.
А ведь Рин права. Отче Месяц широко улыбался с ночного неба, а дети-звездочки весело мерцали на его мантии, так что, когда Бранд сунулся в низкую дверцу, лачугу освещали лишь уголья из очага.
– Прости, сестренка.
Пригибаясь, он добрался до своей лавки и плюхнулся на нее с долгим стоном. Стащил с ноющих ног сапоги и, наслаждаясь теплом очага, пошевелил пальцами.
– Да вот же ж у Харпера все торф не кончался, рубили и рубили, а потом Старой Фен надо было пару полешек перетащить. А она ж их не сама колет, и топор у нее тупой был, тупей некуда, ну я его и наточил, а на обратном пути у Лемовой телеги ось поломалась, так мы ее с парнями вытаскивали…
– Вот они все и ездят на тебе, свесив ножки…
– Помогай людям, и когда-нибудь они помогут тебе – вот что я думаю.
– Ну разве что…
И Рин кивнула в сторону горшка, стоявшего среди углей.
– Вон твой ужин. Одни боги знают, как трудно было сдержаться и не съесть твою часть…
Он хлопнул ее по колену, наклоняясь за горшком.
– Ты просто чудо, сестренка…
Бранд помирал с голоду, но не набросился на еду сразу, а пробормотал благодарственную молитву Отче Тверди за хлеб насущный. Он очень хорошо помнил, каково жить без хлеба.
– А вкусно! – сказал он, заглотив кусок.
– А свежее еще вкуснее было!
– Да и сейчас тоже вкусно!
– Нет. Невкусно.
Он только плечами пожал и выскреб остатки. Жалко, что так мало…
– Теперь по-другому заживем – я же прошел испытания! Из похода все богатые вернутся!
– Ага. Перед каждым походом в кузню куча народу заявляется, и все твердят, что вернутся богатыми. А некоторые, между прочим, не возвращаются.
Бранд весело улыбнулся:
– Ну, от меня так просто не избавишься!
– А я и не хочу. Дурак ты, конечно, но у меня ж кроме тебя никого нет.
И она вытащила что-то из-за спины и протянула ему. Какой-то сверток из потрепанной и заляпанной кожи.
– Это мне? – спросил он, принимая сверток над исходящими теплом, умирающими углями.
– Пусть сопровождает тебя в походах. И напоминает о доме. О семье. Какой уж ни есть…
– А мне никакой другой семьи и не надо!
А в свертке обнаружился кинжал. С блестящим, полированным стальным клинком. Боевой кинжал – длинный, прямой, с крестовиной в виде переплетенных змей. И с оскаленным драконом на навершии.
Рин выпрямилась: понравился подарок или нет? Волновалась.
– Когда-нибудь я скую тебе меч. Но пока… пока только это.
– Ты сама его выковала?
– Гейден помогла с рукоятью. А клинок – сама.
– Отличная работа, Рин.
Чем больше он рассматривал, тем больше ему нравилось: каждая чешуйка на змеиных спинах видна, и дракон скалит крошечные зубки, а сталь серебром блестит и острая-преострая… До лезвия аж дотронуться страшно. Прямо боязно грязными руками за такую красоту браться.
– Боги, это ж работа мастера, сестренка!..
Она с облегчением откинулась к стене с деланно безразличным видом.
– Я тут, похоже, новый способ плавки изобрела. Погорячее, чем прежний. Типа как в глиняном горшке. Кость и уголь, чтоб сплавить сталь с железом, песок и стекло, чтобы вывести примеси и очистить сплав. Но тут вся штука в жаре… да ты не слушаешь меня!
Бранд виновато улыбнулся и пожал плечами:
– Ты ж знаешь – я молотом помахать горазд, а этого вашего волшебства не разумею. Ты в десять раз лучший кузнец, чем я.
– Гейден говорит, что ко мне прикоснулась Та, что Бьет по Наковальне.
– О, Гейден, небось, от счастья все в себя не придет, что я ушел из кузни, а ты стала ее подмастерьем…
– У меня дар.
– Ага, скромности.
– Скромность – удел тех, кому нечем похвастаться.
Он взвесил кинжал в руке – прекрасная балансировка.
– Сестренка, ты воистину госпожа и хозяйка кузни. Лучше подарка я за всю жизнь не видал.
Не то чтоб его подарками заваливали, но все же.
– Эх, жаль, нечем мне отдариться…
Она улеглась на скамью и натянула вытертое до ниток одеяло на ноги:
– Ты и так мне отдал все, что у тебя было…
Он поморщился:
– Не так-то уж много вышло…
– А мне больше и не надо.
И она протянула над угольями свою сильную, мозолистую руку кузнеца, и он взял ее, и они пожали друг другу пальцы.
Бранд откашлялся, глядя в земляной пол:
– Ты как, справишься тут? Пока я, это… в походе буду…
– Я-то? Да я как пловец, которому без кольчуги плавать разрешили, – только вздохну с облегчением!
И она презрительно скривилась, да только Бранда не проведешь – он читал у нее в сердце. Ей всего-то пятнадцать, и он – вся родня, какая у нее есть, и она напугана. А из-за этого он тоже теперь боится. Боится идти в бой. Боится уезжать из родного дома. Боится оставлять ее одну.
– Я вернусь, Рин. Ты и заметить ничего не успеешь, как я дома буду.
– Ага, вернешься с грудой сокровищ…
Он подмигнул:
– О моих подвигах будут петь песни, а еще я приведу дюжину лучших рабов…
– Ну и где они будут спать?
– В большом каменном доме, который я куплю! Рядом с крепостью!
– И у меня будет целая комната для одежды, – пробормотала она, оглаживая кончиками пальцев плетеную стену.
Да уж, хибарка у них так себе, но они и за такую богам признательны. Знавали они времена, когда ночевать приходилось под открытым небом.
Бранд тоже улегся. И поджал колени – потому что иначе ноги с конца лавки свешивались. Вытянулся он. И тоже развернул свой вонючий обрывок одеяла.
И не выдержал:
– Рин. Я, похоже, сегодня что-то не то сделал.
Да уж, не умел он хранить секреты. В особенности от сестренки…
– Что на этот раз?
Он принялся ковыряться пальцем в дырке на несчастном одеяле:
– Я… правду сказал.
– Про что?
– Про кого. Про Колючку Бату.
Рин прикрыла ладонями лицо:
– Да что ж между вами происходит-то…
– В смысле? Да она мне даже не нравится, ты о чем?
– Она никому не нравится. Она как заноза в заднице. Но ты-то зачем к ней лезешь?
– Судьба нас сводит, а не я к ней лезу…
– А ты не пробовал просто развернуться и отойти от нее подальше? Она убила Эдвала. Убила. Он умер, Бранд.
– Я знаю. Я там был и все видел. Но это не убийство. И что мне было делать, ты же у нас умная, скажи, а? Держать рот на замке, как все остальные? Промолчать, чтобы ее камнями раздавили? Нет, мне такой камень на душу не надобен!
И тут понял, что почти кричит, такой в нем бурлил гнев. И уже тише добавил:
– Я не мог поступить иначе.
Они долго смотрели друг на друга и мрачно молчали. Огонь в очаге прогорел, головешка рассыпалась, выпустив сноп искр.
– Почему тебе вечно больше всех надо? Что, больше некому было правду сказать?
– Похоже, что нет.
– Ты всегда был добрым и честным парнем.
Рин перевернулась на спину и уставилась в дыру на крыше, куда вытекал дым. Оттуда проглядывало звездное небо.
– А теперь ты стал добрым и честным мужчиной. Потому-то у тебя все и идет наперекосяк. Ты постоянно хочешь, как лучше, а получается… получается хуже некуда. Ты кому рассказал-то про это?
Он сглотнул. И не решился посмотреть ей в глаза, вместо этого уставившись в дымоход – словно там что интересное можно высмотреть.
– Отцу Ярви.
– Боги, Бранд! Ты полумер не признаешь, как я погляжу…
– А смысл? – пробормотал он. – Ну, все ж уладится, правда?
Он очень, очень хотел, чтобы она ответила: да, все будет хорошо.
Но она просто лежала и смотрела в потолок. Поэтому он снова взял в руки книжал и стал смотреть, как свет очага переливается на стали.
– Отличная работа, Рин, правда.
– Спи, Бранд.

На колени

– В любой непонятной ситуации становись на колени.
Как и положено кормчему, Ральф правил рулевым веслом, возвышаясь на корме.
– Прям бухайся на колени и так и стой.
– На колени, – пробормотала Колючка. – Понятненько.
Она сидела у ближнего к корме весла – работы много, почета мало, неусыпный надзор Ральфа обеспечен. Она все ерзала на скамье, то и дело оглядываясь: очень уж хотелось увидеть Скегенхаус. Но в воздухе стоял влажный туман, и только призрачные видения сменялись в темноте. Размытые очертания знаменитых эльфийских стен. Блеклый контур огромной Башни служителей.
– В общем, лучше тебе вообще с колен там не вставать, – поучал Ральф. – И всех богов ради, держи рот на замке. А то ляпнешь что-то не то праматери Вексен, и с тобой такое учинят, что лучше бы камнями в Торлбю завалили.
Корабль приближался к берегу, Колючка пригляделась и увидела, что по причалу кто-то ходит. Пригляделась еще раз – люди ходят. Потом еще – воины. Почетная стража, хотя больше похоже на тюремный конвой. «Южный ветер» ударил бортом в мокрые от дождя доски, пришвартовались, и отец Ярви со своей командой оборванцев сошел на берег.
К своим шестнадцати Колючка вытянулась так, что смотрела сверху вниз на большинство мужчин, но человек, который шагнул им навстречу, был на голову выше ее – настоящий гигант! С длинных седоватых волос и бороды стекал дождь, в белом мехе на плечах тоже блестели капли.
– Какая встреча, отец Ярви!
Голос чужеземца оказался странно звонким – и совсем не подходил такой громадине.
– Сколько лет, сколько зим с нашего последнего разговора…
– Три года, – сказал Ярви и поклонился. – Три года минуло с того разговора в Зале Богов, мой король.
Колючка растерянно заморгала. Говорили, что Верховный король – высохший старикашка, полуслепой калека, который боится, что его собственный повар отравит. Но тут явно вкралась какая-то ошибка. На тренировочной площадке их учили правильно оценивать противника, понимать, насколько он силен. Так вот, сильнее этого высоченного дядьки она не видела. Воин, настоящий воин – весь в шрамах, на перевязи с золотыми пряжками висят в ряд клинки… Вот это, она понимала, король!
– А как же, помню, помню, – покивал тот. – Как же не припомнить – такой грубости я отродясь не видал. Странное у вас, гетландцев, гостеприимство, да, мать Скейр?
Стоявшая рядом наголо бритая женщина смерила Ярви и его спутников презрительным взглядом и поморщилась, словно дерьмо унюхала.
– А это кто? – спросил гигант, заметив Колючку.
На самом деле, она не умела себя толком вести в обществе. Драки затевать у нее выходило хорошо, а насчет всего остального Колючка блуждала в потемках: мама, конечно, бесконечно нудела насчет всех этих поклонов и вежливого обхождения, и как нужно приличной девушке себя вести, и все такое, но слушала она вполуха – ее только мечи и драки занимали. Но Ральф сказал – чуть что, вставать на колени. Так что она неуклюже бухнулась на мокрый булыжник, а поскольку одновременно попыталась соскрести мокрые волосы с глаз, то ее повело, и она чуть не перекинулась.
– Мой король. Государь, я…
Ярви фыркнул:
– Это Колючка Бату. Шутом у меня подрабатывает.
– Ну и как, хорошо шутит?
– Не особо, если честно.
Гигант ухмыльнулся:
– Я всего лишь король, дитя мое. Один из многих. Королек, понимаешь ли, Ванстерланда, и зовут меня Гром-гиль-Горм.
Внутренности мгновенно завязались в тугой узел. Сколько лет она мечтала повстречать человека, который убил ее отца. И вот ее мечта сбылась – но как?! Она по собственной воле преклонила колени перед Крушителем Мечей, Творителем Сирот, злейшим врагом Гетланда, который раз за разом посылал своих убийц в набеги. Теперь-то она разглядела цепь у него на шее: длинную, можно четыре раза обмотаться. На ней висели навершия мечей тех, кого Гром-гиль-Горм убил в поединке. Среди прочих трофеев на цепи болталось навершие от того меча, что она хранила дома как зеницу ока.
Колючка медленно поднялась на ноги, пытаясь сохранить остатки достоинства. Был бы меч у пояса, Колючка б положила ладонь на рукоять. Но меча не было. Поэтому она вздернула подбородок и посмотрела врагу в глаза. Посмотрела, словно мечом ткнула.
Король Ванстерланда нависал над ней, как огромный волкодав над взъерошенным котенком:
– Я привык, что гетландцы меня презирают, но у этой девчонки в глазах очень холодная ненависть.
– Словно бы у нее к тебе есть дело мести, – усмехнулась Мать Скейр.
Колючка вцепилась в висевший на шее мешочек:
– Ты убил моего отца.
– Ах вот оно что, – пожал плечами Горм. – Ну да, я осиротил кучу детишек. Как его звали?
– Сторн Хедланд.
Она ожидала чего угодно – насмешки, угроз, ярости, а вместо этого грубые черты Горма озарились улыбкой:
– О, да это был поединок, достойный песни! Я каждый шаг, каждый удар помню! Хедланд был великий воин, достойный враг! Холодными утрами вроде этого у меня до сих пор болит раненая нога – его подарок! Но Матерь Война приняла мою сторону. Ее дыхание коснулось меня еще в колыбели. Предсказано, что смертному мужу меня не убить, и так оно и обернулось.
И он одарил Колючку широкой улыбкой, а рука его перебирала навершия мечей, играючи пропуская звенья цепи между большим и указательным пальцем.
– Смотри, мать Скейр, как вымахала дочка Сторна Хедланда! А годы-то идут, а?
– Еще как идут, – прищурилась служительница.
Голубые глаза ее смотрели очень холодно.
– Довольно рассказов о славном прошлом, – и Горм подчеркнуто вежливо повел рукой – мол, проходите первыми. – Верховный король ждет нас, отец Ярви.
И Гром-гиль-Горм повел их через киснущий под дождем порт, а Колючка плелась следом – замерзшая, мокрая до нитки, злая и беспомощная. Да уж, в таком расположении духа не до красот величайшего города моря Осколков. Если б ненавидящим взглядом можно было колоть, Крушитель Мечей уже б давно улетел бы, весь истыканный, в Последнюю дверь. Но взгляд не меч, им не убьешь, а ненависть опаляла не врага, а только саму Колючку.
Команда «Южного ветра» вошла в огромные ворота, потом миновала еще одни и вступила в длинный зал, где все стены увешаны были оружием – от полированного пола до головокружительно высокого потолка. Они шли и смотрели на древние, изъеденные ржавчиной мечи. На копья с истлевшими и разбитыми древками. Расколотые в щепы щиты. Некогда это оружие носили люди, по трупам которых Бейл Строитель, первый из Верховных королей, взобрался на свой трон. Оно принадлежало солдатам армий, погибших в сражениях с его потомками – когда те огнем и мечом распространяли власть короны от Ютмарка до Нижних земель, до Инглфолда и далее вдоль берегов моря Осколков. Сотни и сотни лет побед – вот о чем говорили все эти мечи и топоры и расколотые шлемы, хоть у них не было голоса. Но все прекрасно понимали о чем речь, и речь эта слышалась яснее, чем шепот служителя у трона, и громче, чем оглушающий ор Мастера клинков.
Слушайся Верховного короля, а то худо будет.
– Не скрою – я удивлен, – сказал вдруг отец Ярви. – Не ожидал, что Крушитель Мечей ходит в привратниках у Верховного короля.
Горм мрачно покосился на него:
– Нам всем приходится преклонять колено перед сильнейшим.
– Я смотрю, кто-то делает это с большей охотой, чем другие.
Горм нахмурился еще сильнее, но не успел ответить – служительница заговорила первой:
– Праматерь Вексен умеет убеждать.
– И как, убедила она вас принять веру в Единого Бога? – поинтересовался Ярви.
Скейр трубно фыркнула, как кабаниха хрюкнула.
– Матерь Война крепко держит меня в своих объятьях, на руках ее кровь, и никому меня не оторвать от нее! – прорычал Горм. – Вот тебе мое слово!
Ярви беспечно улыбнулся – словно за столом с друзьями беседовал:
– Мой дядюшка говорит ровно то же самое. Сколь многое, оказывается, объединяет Гетланд и Ванстерланд! Мы молимся тем же богам, говорим на одном языке, даже деремся одинаково! Между нами лишь узкая река.
– Ага, кровавая такая. И сотни трупов убитых отцов и детей, – пробормотала Колючка.
– Тихо ты, – прошипел Ральф.
– Между нами много крови, – продолжил Ярви, – но разве не долг правителя повернуться спиной к прошлому и обратить взор в будущее? Чем больше я думаю над этим, тем больше мне кажется, что наша вражда ослабляет нас и придает сил… кое-кому другому.
– И ты предлагаешь после всего, что между нами было, просто подать друг другу руки? – И Колючка увидела, как уголок рта Горма скривился в улыбке. – И, пританцовывая над трупами предков, под ручку войти в твой новый дивный мир?
Улыбаются они тут, значит. И танцуют, под ручку. А вот сейчас она как сорвет со стены меч да как проломит Горму черепушку! Интересно, Ральф успеет ее остановить? Вот это был бы подвиг, достойный воина Гетланда!
Но штука в том, что Колючка – не воин Гетланда. И никогда им не будет.
– Ты, отец Ярви, мечтатель, – вздохнул Горм. – Я помню, как ты излагал мне нечто подобное в прошлом. Но это все мечты, а сейчас – время вернуться в явь. А она принадлежит Верховному королю.
– И его служительнице, – заметила Мать Скейр.
– В основном ей, это точно.
И Крушитель Мечей отворил огромные двери во всю ширину. И они переступили порог и оказались в другом зале.
Колючка помнила, как она стояла под сводами Зала Богов над телом отца. Он лежал, бледный и холодный, а Колючка пыталась сжать мамину руку так, чтобы та наконец перестала всхлипывать. Тот зал казался громадным, словно и не руки смертных возвели его. А вот Палату Шепота точно возвели не руки смертных. Ее построили эльфы в незапамятные времена. И в ней спокойно поместились бы пять Божьих Залов, и на полу места бы еще осталось, чтобы ячмень посеять. Стены из эльфийского камня и черного эльфийского стекла уходили ввысь, теряясь в темноте над головой.
На вошедших мрачно глядели шесть громадных статуй Высоких богов. Однако Верховный король отвернулся от них и не почитал их более, и его каменщики трудились, не покладая рук. Теперь над всеми возвышался седьмой бог – Бог южан, Единый Бог. Не мужчина и не женщина, он не плакал и не смеялся – лишь с мягкой, безразличной улыбкой он раскрывал хваткие, удушающие объятия. И плевать ему на копошащихся у его ног людишек…
Люди толпились у дальней стены и под балконом из серого эльфийского металла, зависшего на высоте в десять человеческих ростов. Над тем балконом виднелся еще один, с него в зал вглядывались крошечные лица.
Колючка разглядела ванстерцев с заплетенными в длинные косы волосами, тровенцев, чьи руки снизу доверху унизывали серебряные браслеты, ходившие вместо денег в их землях. Она увидела островитян с выдубленными непогодой лицами, широкоплечих жителей Нижних земель и инглингов со всклокоченными бородами. Шендские стройные женщины стояли здесь рядом с пухлыми купцами из Сагенмарка. А вот и смуглолицие послы Каталии. Или Южной Империи. Или еще каких-нибудь невозможно далеких земель.
И все эти люди собрались со всего мира с одной-единственной целью – лизнуть Верховному королю милостиво подставленную задницу.
– Величайший из мужей! – воскликнул отец Ярви. – Стоящий между богами и владыками земными! Земно кланяюсь тебе!
И он действительно уткнулся лицом в пол, а эхо его голоса запрыгало по верхним галереям и рассыпалось на тысячи шепотков, давших залу свое имя.
Слухи, как оказалось, вовсе не отдавали должного величайшему из мужей. Он оказался еще дряхлее, чем рассказывали: трон был ему явно великоват – король смотрелся на нем сущим огрызком с обвислым костлявым лицом и реденькой седой бороденкой. Только глаза оставались живыми и яркими, и взгляд их, обращенный на служителя Гетланда, не обещал ничего хорошего.
– На колени, дурища! – зашипел с пола Ральф и дернул Колючку за пояс – давай, мол, чего стоишь столбом!
И вовремя – потому что к ним через пустой зал направлялась… старушка.
Вся такая круглолицая, ни дать ни взять веселая смешливая бабушка с морщинками вокруг блестящих глаз, седенькая и коротко стриженная. Подол грубого серого платья волочился по полу и оттого истрепался. На шее поблескивала тоненькая цепочка, на ней шелестели полоски бумаги, испещренные рунами.
– До нас дошли вести, что королева Лайтлин носит под сердцем ребенка.
Вид у бабули был совсем не геройский, а вот голос – о, таким голосом могли говорить в легендах. Глубокий, мягкий – и очень звучный. Хотя старушка вовсе его не повышала. Голос, к которому хотелось прислушаться. Голос, которому хотелось повиноваться.
Отец Ярви уже стоял на коленях, однако при виде старушки умудрился склониться еще ниже.
– Боги благословили ее чрево, праматерь Вексен.
– Ждете наследника, который сядет на Черный престол вслед за королем?
– Надеемся, что так и случится.
– Передайте мои искренние поздравления королю Атилю, – проскрипел Верховный король.
Впрочем, судя по голосу и гримасе на иссохшем лице, ничего искреннего в поздравлениях не было.
– Я с удовольствием передам их королю, уверен, он безмерно им обрадуется. Могу я встать?
Первая из служителей тепло улыбнулась и подняла ладошку. Колючка заметила, что та покрыта тонкими линиями татуировок – круги в кругах из крохотных буковок.
– Нет. Постой еще чуток на коленях, – проворковала она.
– С севера до нас дошли тревожные известия, – прокаркал Верховный король, ощерился и провел языком по беззубым деснам. – Нам говорят, что король Атиль желает пойти в поход против островитян.
– Поход, мой государь? – Ярви казался искренне изумленным – словно бы впервые услышал то, о чем знала в Торлбю каждая собака. – В поход против наших любезных братьев с Островов моря Осколков?
И он решительно отмахнулся скрюченной однопалой рукой:
– Заверяю вас: король Атиль, конечно, прирожденный воин и любит поговорить о том, как хорошо бы пойти в поход туда или сюда… Но, поверьте, все эти пустые разговоры ни к чему не приводят – ибо я стою у престола и направляю его путями Отче Мира, как учила меня мать Гундринг.
Праматерь Вексен рассмеялась – громко и весело. От такого смеха теплело в груди. По залу снова покатилось эхо – теперь казалось, что в нем хихикает целая армия призраков.
– Ох, Ярви, любишь ты меня повеселить…
Она ударила быстро, как нападающая гадюка. Наотмашь и с недюжинной силой, Ярви аж на бок завалился. Звук удара эхом отразился от балконов – словно хлыстом щелкнули.
Оказалось, она вскочила на ноги – во всяком случае, попыталась. Ее поймал за мокрую рубаху Ральф и с силой дернул вниз. Проклятие захлебнулось, из горла вырвался противный писк.
– Не смей, – страшным шепотом приказал кормчий.
Колючка разом почувствовала себя очень неуютно и одиноко посреди этого огромного пустого зала. А ведь вокруг полно вооруженных людей, вдруг поняла она. Во рту разом пересохло. И очень захотелось до ветру. Прямо очень сильно.
Праматерь Вексен стояла и смотрела на нее. Ни страха, ни гнева не было в ее взгляде. Только слабое любопытство – так смотрят на муравья, вид которого никак не получается опознать.
– Кто эта… мгм. Кто это с тобой?
– Недалекая дурочка. Вот, служит мне.
Ярви снова принял коленопреклоненное положение. Здоровая ладонь прикрывала окровавленный рот.
– Простите ее за дерзость. Она и так страдает от собственной глупости и избытка верности…
Праматерь Вексен улыбнулась тепло-тепло, прямо как Матерь Солнце, однако голос ее вмораживал в пол. Колючка чувствовала, что продрогла до костей.
– Помни, дитя, что верность может обернуться великой милостью. А может – страшным проклятием. Все зависит от того, кому ты хранишь верность. Во всем должен быть порядок. И порядок этот – нерушим. А вы, гетландцы, забыли свое место. Верховный король запретил обнажать мечи.
– Я запретил, да… – эхом отозвался Верховный король, сипло и тихо, так что голос его едва слышался под темной громадой свода.
– Пойдя войной на островитян, пойдете войной на Верховного короля и первую из служителей, – отчеканила праматерь Вексен. – Война с островитянами – это война с инглингами и жителями Нижней страны, с тровенцами и ванстерцами. Да, это война с Гром-гиль-Гормом, Крушителем Мечей, которому не суждено погибнуть от руки мужа.
И она указала на убийцу отца Колючки. Тот маялся у дверей, неловко преклонив одно колено.
– Более того, это война с Императрицей Юга, которая совсем недавно заключила с нами союз.
И праматерь Вексен широким жестом обвела огромный зал и всех, кто в нем находился, и перед лицом их отец Ярви со своей командой голодранцев воистину были подобны слабому стаду.
– Пойдете ли вы войной на полмира, гетландцы?
Отец Ярви заулыбался как деревенский дурачок:
– Мы верные слуги Верховного короля, заключенные им союзы вселяют в нас радость и доверие!
– Вот и скажи своему дяде: хватит бряцать оружием. А если он обнажит меч без благословения Верховного короля…
– …сталь будет моим ответом, – проскрипел Верховный король, злобно выпучив слезящиеся глаза.
Голос праматери Вексен зазвенел железом – да так, что каждый волосок на шее Колючки встал дыбом:
– Помни: со времен Божьего Разрушения мир не видел расплаты, подобной той, что обрушится на вас!
Ярви нырнул в такой низкий поклон, что его нос почти коснулся пола:
– О величайшая, о милостивая! Кто же решится навлечь на себя твой гнев? Могу ли я подняться?
– Еще одно маленькое дельце, – тихо и внятно сказал кто-то за их спинами.
И между ними быстро просеменила молоденькая женщина. Худая, светловолосая, неестественно улыбающаяся.
– Думаю, вы знакомы с сестрой Исриун? – усмехнулась праматерь Вексен.
Отец Ярви, похоже, потерял дар речи. Таким его Колючка еще не видела.
– Ты… ты что же, приняла обеты служительницы?..
– Куда же еще податься лишенному наследства и чести? Вспомни себя, о брат…
Исриун вытащила платок и промокнула кровь в уголке рта Ярви. Нежненько так. Вот только глаза ее смотрели совсем не нежно. А так, что кровь в жилах стыла.
– Теперь мы снова одна семья, как когда-то.
– Она прошла испытания три месяца назад. Ни одного неправильного ответа, – проговорила праматерь Вексен. – Более того, она весьма сведуща в делах, касающихся эльфийских реликвий.
Ярви сглотнул:
– Ничего себе!
– Наш священный долг – охранять их, – сообщила Исриун. – Дабы не допустить нового Разрушения.
Она нервно сплетала и расплетала тоненькие пальцы.
– Слышал ли ты о воровке и убийце по имени Скифр?
Ярви растерянно поморгал:
– Не припоминаю такого, хотя…
– Община разыскивает эту женщину.
Исриун хищно улыбнулась и зло прищурилась.
– Она осмелилась войти в эльфийские развалины Строкома. И вынесла оттуда… разные предметы.
По залу пронесся вздох ужаса, эхо его тысячью шепотков разошлось по балконам. Люди совершали знамения, отвращающие зло, бормотали молитвы и мрачно покачивали головами.
– Что за времена настали? – горестно прошептал отец Ярви. – Честное благородное слово: если я хоть краем уха услышу об этой Скифр, немедленно вышлю голубя!
– Как мило с твоей стороны, – улыбнулась в ответ Исриун. – Знай: всякий, кто заключит с ней сделку, повинен смерти на костре.
И она стиснула пальцы с такой силой, что костяшки рук побелели.
– А ты же знаешь: мне совсем, совсем не хочется сжигать тебя на костре.
– Вот видишь, сколь многое нас объединяет, – истово покивал Ярви. – Могу ли я удалиться, о величайший из людей?
Верховный король дернул головой – то ли кивнул, то ли встрепенулся во сне.
– Я возьму на себя смелость истолковать это как знак согласия.
Он поднялся, а следом за ним Ральф и вся команда. Последней поднялась на ноги Колючка. Как-то так всегда получалось, что когда надо было бухнуться на колени, она стояла столбом, а когда приходило время подняться, простаивала, считая ворон, на коленках.
– Никогда не поздно разжать кулак и протянуть раскрытую ладонь, отец Ярви.
И праматерь Вексен печально покачала головой.
– Некогда я возлагала на тебя большие надежды.
– Увы, но, как может подтвердить сестра Исриун, я часто разочаровываю людей.
Если в голосе Ярви и звякнула сталь, то совсем тихонечко.
– Но я не сижу сложа руки и работаю над собой. Каждый день.
Снаружи лил дождь. Скегенхаус по-прежнему заволакивала серая пелена.
– Кто эта женщина? Ну, Исриун? – поинтересовалась Колючка, быстро, чтобы не остать, шагая следом за Ярви.
– Она моя кузина. Была кузиной, в смысле.
Под кожей худой щеки заходили желваки.
– Потом нас помолвили. А потом она поклялась, что убьет меня во что бы то ни стало.
Брови Колючки поползли вверх:
– Вот это, я понимаю, любовь до гроба…
– Не всем же нам быть такими умными и воспитанными, как ты.
И он мрачно покосился на нее.
– И еще одно. В следующий раз думай, прежде чем вскакивать. И бросаться мне на помощь.
– Остановишься – погибнешь, – пробормотала она.
– Вот ты не остановилась, и чуть не погубила – всех нас.
Колючка знала, что он прав, и все равно это бесило.
– А вот если б ты не молчал в тряпочку, а сказал, что это островитяне первыми напали, и ванстерцы тоже, и у нас просто не было другого…
– Они прекрасно это знают. Это праматерь Вексен натравила их на нас.
– Откуда ты…
– Иногда молчание – красноречивее самых громких слов. Она о многом умолчала. Она желает сокрушить нас, и я не в силах противостоять этому.
Колючка с силой потерла виски. Беда с этими служителями, вечно они говорят обиняками…
– Если она наш враг, то почему не приказала убить, пока мы там на коленках стояли?
– Потому что праматерь Вексен не желает своим чадам смерти. Она лишь хочет, чтобы ей беспрекословно повиновались. Сначала она посылает против нас островитян. Потом ванстерцев. Так она надеется, что мы совершим нечто безрассудное – и король Атиль явно готов пойти ей навстречу. Конечно, сбор войск займет некоторое время – ибо праматери нужно призвать под свои знамена очень много людей. А когда время настанет, она полмира поставит под копье и отправит сражаться с нами. Если мы хотим выстоять в бою, нужно искать союзников.
– И где же нам их найти?
Отец Ярви улыбнулся:
– Среди наших врагов, где же еще?

Кольчуга мертвеца

Ребята собрались.
Нет, не ребята. Мужчины. Бранд как-то вдруг резко это понял. Да, у них едва борода пробивается, но кто же они, как не мужчины? Испытание прошли, сейчас присяга будет!
Они собрались под рукой мастера Хуннана – в последний раз. Наставник учил их, спрашивал за выученное, ковал их подобно железу на наковальне в кузнице Гейден. А сейчас они стояли на морском берегу, куда столько раз ходили тренироваться. Только теперь у них в руках были не деревянные, а настоящие мечи.
Они собрались и стояли в новых доспехах, и глаза у всех блестели, а дыханье спирало при одной мысли: как же! Поход! Королевский поход! Время повернуться спиной к Отче Миру и отдаться каждой мышцей и сухожилием его супруге, Матери Войне с окровавленным ртом. Время сражаться ради славы и чести сидеть за королевским столом, ради того, чтоб о тебе сложили песни сказители!
Ну и ради того, чтобы вернуться домой с добычей.
Некоторые, впрочем, уже сейчас гляделись натуральными героями: отличная кольчуга, хороший меч, все новенькое и блестит. Это те, кому повезло с богатенькими родителями. А вот у Бранда была только Рин – и хотя с сестрой ему незаслуженно повезло, кольчугу пришлось позаимствовать у Гейден, за десятую часть того, что ему достанется в походе. Кольчуга досталась так себе: снятая с покойника, потемневшая от старости, наскоро переплетенная по размеру. Кстати, под мышками она все равно болталась. А вот топор у него был отличный – начищенный, острый, как бритва. И щит тоже хороший – год на него копил, как-никак. Рин на нем нарисовала голову дракона, так получилось не хуже, чем у всех.
– А чо сразу дракон? – насмешливо заломив бровь, поинтересовался Раук.
Бранд отфыркнулся:
– А чо бы и не дракон?
Будет он еще обращать внимание на глупые подначки в такой день.
Это ж день, когда он отправляется в свой первый поход!
И не какой-нибудь обычный поход, нет! Таких и старики не упомнят! Столько людей не вел даже король Атрик в Сагенмарк! Бранд поднялся на цыпочки: ух ты, сколько народу, стоят плотно по всему берегу, железо на солнце блестит и дым от костров к небу подымается… Пять тысяч воинов, сказал Хуннан, и Бранд вытаращился на свои пальцы: это ж сколько их надо загибать, чтобы каждую тыщу насчитать? У него аж голова, как на верхотуре, закружилась.
Пять тысяч! Боги, как же велик этот мир, что в нем такая прорва народу помещается!
Здесь собрались воины, которых снарядили в бой купцы и торговцы, – и державшиеся тесными группками оборванные горцы, только сегодня спустившиеся к морю. Здесь стояли полные достоинства мужи, и рукояти их мечей сверкали серебром, и здесь же стояли грязные бедняки, вооруженные лишь копьями с кремневыми наконечниками. Здесь собрались мужчины с боевыми шрамами и люди, которые ни разу в жизни не проливали крови.
Такое не часто увидишь, и на склонах холма под городскими стенами собралось полгорода. Матери и отцы, жены и дети – все они пришли помахать вслед сыновьям и мужам, помолиться об их счастливом возвращении – и о том, чтобы вернулись они не с пустыми руками. Здесь стояла и вся Брандова семья, можно не сомневаться. То есть Рин. Одна Рин. Он сжал кулаки и вскинул лицо, по щеке тут же хлестнул ветер.
Она еще будет им гордиться. Он поклялся не ударить в грязь лицом.
Настроение у всех было не как перед началом войны, а как на свадьбе: в воздухе плавал дым, все смеялись, шутили, пели, спорили. В толпе сновали молитвопряды, за денежку предлагая составить благословение, торговцы, вешающие всем на уши лапшу, что, мол, настоящий воин всегда берет в поход запасной пояс. Так что с похода короля Атиля рассчитывали поживиться не только воины…
– За медный грошик заговорю оружие на удачу, – бормотала нищенка, продававшая амулеты. – Дадите еще грошик – сделаю заговор на попутный ветер, за третий…
– Заткнись, – гаркнул мастер Хуннан, отпихивая ее в сторону. – Король говорить будет.
Кругом зазвенел доспех – все разворачивались лицом к западу. К курганам мертвых властителей, что грядой уходили к северу и вдалеке превращались в ряд осевших, разметанных ветрами земляных горбов.
А над ними, на вершине песчаной дюны стоял король Атиль, и высокую траву у его ног хлестал морской бриз. Король держал в руках свой меч простой серой стали – осторожно и любовно, как больного ребенка. Король вышел в самом простом доспехе: зачем золото тому, чье главное украшение – боевые шрамы? В глазах его полыхало недоброе пламя, и все знали: вот муж, которому неведомы ни страх, ни милосердие! Вот король, за которым каждый воин рад пройти до Последней двери и далее!
Рядом стояла королева Лайтлин и придерживала непраздное чрево, на груди блестел золотой ключ, а золотые волосы подхватывал и подбрасывал, словно знамя, морской ветер. И все знали: вот владычица, которая, как и ее супруг, не знает страха и милосердия! Говорили, что корабли и половина войска оплачены ее золотом, а королева не из тех, кто упустит случай вложить деньги с выгодой!
Гордо вскинув голову, король медленно шагнул вперед. Потом шагнул снова. Все затаили дыхание, сердце колотилось как сумасшедшее, да не у него одного.
И наконец:
– Со мной ли вы, храбрецы Гетланда?!
Бранд со своим отрядом новобранцев стоял рядом и потому расслышал слова короля, остальным их передавали капитаны кораблей. Над длинным берегом загуляло эхо, заглушаемое порывами ветра.
И тут войско согласно взревело в ответ, ощетинившись оружием. Железо засверкало в лучах Матери Солнце, и в этих бликах, в этом свете все они были как братья. Все они были готовы умереть за тех, с кем стояли плечом к плечу. У Бранда была только сестра, да, но сейчас он чувствовал, словно рядом с ним на этом песке стоят пять тысяч братьев, и от этого сильного, странного чувства, то ли любви, то ли гнева, то ли всего этого вместе, у него навернулись на глаза слезы, а в сердце потеплело. И совсем не жалко стало расстаться с жизнью – потому что братство и единение того стоили!
Король Атиль вскинул руку, требуя тишины.
– Сердце мое исполнено радости – столько братьев я вижу перед собой! Здесь и умудренные воины, прошедшие через десятки битв, и смелые юноши, показавшие себя только на тренировочной площадке! Все вы собрались здесь ради благого дела, а боги и праотцы наши смотрят на нас и радуются!
И он широко раскинул руки и развернулся к курганам:
– И разве приходилось им видеть столь могучее и многочисленное воинство?
Кто-то неосторожно вякнул:
– Нет!
В ответ кто-то заржал, а потом все хорошо заорали:
– Нет! Нет!
И король Атиль снова поднял руку – тише, мол.
– Островитяне посылали свои корабли против нас. Грабили нас, и уводили детей наших в рабство, и проливали кровь на нашей родной земле!
Войско гневно зароптало.
– Это они повернулись спиной к Отче Миру и открыли дверь для Матери Войны, и впустили ее, чтобы она вошла к нам дом!
Ропот становился все громче, и Бранд понял, что рычит, подобно зверю, вместе со всеми.
– Но Верховный король говорит: нечего этим гетландцам собираться под знаменами Матери Войны! Верховный король говорит: нет, пусть гетландцы не вынимают мечи из ножен! Верховный король говорит: пусть молчат и терпят, когда их оскорбляют! Так скажите же мне, гетландцы, каков будет наш ответ?!
И из пяти тысяч глоток вырвался одновременный, оглушающий, срывающий горло рев:
– Сталь!!!
И Бранд ревел до хрипоты вместе со всеми.
– Да.
И Атиль крепче прижал к себе меч, и простая рукоять коснулась изборожденной глубокими морщинами щеки, словно ладонь любимой.
– Сталь – вот наш ответ! Багряный день ждет островитян! Пусть они запомнят его, и веками вспоминают с рыданиями!
И с такими словами он широко зашагал к Матери Море, а за ним, плечом к плечу, последовали его военачальники и дружинники, все как на подбор знаменитые воины, о которых рассказывали легенды, и Бранд с детства мечтал воевать у них под рукой. А те, кто еще не попал в песни бардов, проталкивались к королю, пытаясь хоть одним глазком взглянуть на него, дотронуться до плаща, встретиться с льдисто-серым взглядом. Вокруг то и дело орали: «Железный король!» и «Атиль!», а потом крики слились в мерное скандирование: «А-тиль! А-тиль!», люди били в щиты, звенела сталь.
– Время выбирать будущее, парни.
И мастер Хуннан потряс холщовую сумку. Внутри забрякали дощечки жребия.
Все столпились вокруг, пихаясь и довольно похрюкивая, ни дать ни взять боровы у кормушки, и Хуннан один за другим вынимал своими шишковатыми пальцами жребии из мешка и впечатывал их в протянутые жадные ладони. На каждом деревянном кругляше вырезан был знак – морда того зверя, что украшала нос корабля, к которому парень – точнее, уже мужчина! – теперь приписан. Он присягнет тамошнему капитану, станет одним из команды, будет сражаться и грести вместе со своими новыми товарищами.
Те, кому уже достался жребий, восторженно вопили и поднимали его высоко над головой, кто-то уже спорил, чей корабль и чей капитан лучше, а кто-то смеялся и обнимался – Матерь Война соблаговолила посадить их за одно весло.
Бранд ждал, вытянув руку. Сердце бешено колотилось. Речь короля наполнила его сумасшедшим, пьяным восторгом: он сейчас пойдет в поход! И он больше не мальчишка! Прощай, бедность! Прощай, одиночество! Теперь-то он точно совершает благое дело и пребывает в свете, а вокруг него – семья воинов!
Бранд ждал и смотрел, как ребята получают место на ладьях – парни, с которыми он ладил, парни, с которыми он не ладил, хорошие воины и скверные… Он ждал, а толпа жаждущих все уменьшалась, и жребиев в мешке становилось все меньше, и наконец он даже задумался: а не потому ли он остался последним, что выиграл место за веслом королевской ладьи! Вот это честь! Каждый бы хотел оказаться на таком месте! Хуннан обносил его жребием раз за разом, и надежда Бранда крепла. Он ведь заслужил это, разве нет? Он же трудился как проклятый, он же ж достоин! Он же поступал так, как поступает воин Гетланда!
Раук подошел последним, и Хуннан вытащил для него деревянный, не серебряный жребий. Парень посмурнел, но все-таки сумел улыбнуться, пряча разочарование. Остался только Бранд. Он стоял все так же, с протянутой рукой. Парни вокруг замолчали.
И тут Хуннан улыбнулся. Бранд никогда не видел, чтобы тот улыбался, и непроизвольно улыбнулся в ответ.
– А это тебе, – сказал наставник и медленно, медленно-медленно вытащил испещренную шрамами руку из мешка.
Вытащил руку, а в ней…
Ничего.
Ничего не было в его руке. Ни королевского серебра. Ни простого деревянного кругляшика. Только пустой мешок, вывернутый наизнанку, зияющий криво прошитым нутром.
– Ты что ж, думал, я не узнаю? – спросил Хуннан.
Бранд уронил руку. Все они сейчас стоят и смотрят на него. Он это кожей чувствовал. Все взгляды устремлены на него. Щеки загорелись, как будто ему залепили пощечину.
– Узнаю что? – пробормотал он, хотя прекрасно понимал, о чем речь.
– Что ты этому калеке Ярви на ушко нашептал. Про то, что случилось у меня на тренировке.
Все молчали, а Бранд почувствовал, как кишки завязались в тугой узел.
– Колючка… она не убийца, – выдавил наконец он.
– Эдвал мертв. И это она его убила.
– Ты дал ей испытание, которое невозможно выдержать.
– Я решаю, кому какое испытание положено, – отрезал Хуннан. – А вы их проходите – или нет. Ты свое не прошел.
– Я поступил правильно.
Брови Хуннана полезли вверх. Нет, он не рассердился. Просто удивился. Сильно.
– Ну ладно. Утешай себя. Но мне, видишь ли, тоже надо правильно поступать. Так, чтобы уберечь людей, которых я учу искусству боя. На тренировочной площадке я ставлю вас друг против друга в поединке. Но на поле боя вы должны стоять плечом к плечу. А Колючка Бату всегда одна против всех. Люди бы погибли – и все ради того, чтобы она могла мечом помахать. Нет уж, лучше им без нее в поход идти. И без тебя.
– Воинов Матерь Война отбирает, – выдавил Бранд.
Хуннан лишь пожал плечами:
– Вот пусть она тебе корабль и ищет. Ты хорошо дерешься, Бранд, но человек ты плохой. Хороший – он плечом плечу с товарищем стоит. И строй держит.
Может, нужно было прорычать: «Это нечестно!» Как Колючка тогда. Но Бранд никогда языкастостью не отличался. И с нужными словами не нашелся. Вроде как следовало разъяриться, а ярости не было. Он даже пискнуть не сумел, когда Хуннан развернулся и прошел прочь. Даже кулаки не сжал, когда мимо пошли парни. Парни, с которыми он тренировался все эти десять лет.
Некоторые поглядывали с презрением. Некоторые удивленно. Один или двое сочувственно похлопали по плечу. Но все они прошли мимо. Прошли к берегу, к прибою и к качающимся на волнах кораблях. Место на которых они заслужили. Пошли приносить клятвы верности. В поход, о котором Бранд мечтал всю свою жизнь. Раук шел последним, небрежно придерживая рукоять нового меча. Лыбясь через плечо.
– Ну чо, свидимся, как вернемся…
А Бранд остался стоять один. И стоял так долго. Не двигаясь. Стоял один, в чужой кольчуге, и над широкой полосой песка кричали чайки. На песке отпечатались следы мужчин, которых он считал своими братьями. Стоял один, глядя на то, как отчалил последний корабль и поплыл прочь, в открытое море. А с ним и все Брандовы надежды.
Вот так с ними всегда, с этими надеждами…

Яд

Та, что Поет Ветер, напела им такой ветер на обратном пути из Скегенхауса, что их вообще к черту унесло. На лиги от курса отклонились.
Они гребли как проклятые, а Ральф орал и ругался, пока не охрип, и все повисли на перепутанных веслах, еле дыша, и вымокли до нитки милостью Матери Моря. Колючка боялась до усрачки, но виду, конечно, не показывала. Она всегда храбрилась, хотя нынче морда гляделась не храброй, а зеленой: корабль скакал на волнах, как необъезженная лошадь, и блевала она в тот день так, как никогда не блевала. Ощущение было такое, что все, что она когда-либо ела, извергалось из нее потоком – через борт, на весло, на колени, причем половина всего этого счастья хлестала из нее через нос.
А внутри Колючки тоже бушевала буря – такая же страшная, как и снаружи. Первая пьяная радость – ура! Жизнь продолжается! – сошла, и она осталась наедине с горькой правдой: из-за своей глупой и поспешной клятвы она разменяла будущее гордого воина на судьбу рабыни, и теперь пребывает в полной власти служителя. Только у нее вместо ошейника клятва. А отец Ярви, между прочим, не спешит делиться с ней планами, и чего он там думает с ней сделать, непонятно.
А самое страшное, она почувствовала, как пошла кровь, и внутренности скрутило новой болью, а грудь стеснило, и все вокруг бесило больше обычного. Она страдала и блевала, а команда ржала над ней, и она бы их всех поубивала, если бы нашла в себе силы отлепить пальцы от весла. Но нет, они скрючились и вцепились в дерево мертвой хваткой.
Так что на причал в Ялетофте она сошла, нетвердо держась на ногах, и колени ее дрожали, и камни Тровенланда были скользкими и мокрыми после ночной бури, а в лужах весело посверкивало солнце. И Колючка побрела сквозь толпу, нахохлившись и понурившись, и вопли торговцев и крики чаек мучительно терзали слух, а люди с ее корабля мерзко хихикали и с преувеличенной сердечностью хлопали по плечам, и от этого тоже тошнило.
Она прекрасно знала, что они там себе думают. «Ну и какой прок от девки в деле, для которого нужен мужик?» И она бормотала про себя проклятия и вынашивала планы мести, но голову поднять не решалась – чтобы не блевануть снова.
Отличная вышла бы месть, ага.
– Ты только это, перед королем Финном не стошнись, – предупредил Ральф.
Они как раз походили к высокому терему с резной вызолоченной крышей. Колючке, правда, было не до чудес плотницкого мастерства.
– А то говорят, что он крут нравом…
Однако на ступенях – числом двенадцать, и каждая выточена из мрамора особого цвета – встречала их служительница Финна, мать Кире. Женщина она была видная – высокая, стройная. Мать Кире улыбалась. Одними губами, глаза оставались холодными. Колючка мало кому доверяла, и из этих немногих мало кто умел неискренне улыбаться. И уж совсем никто не походил – ну прям один в один – на ее матушку.
– Приветствую, отец Ярви, – проговорила красавица-служительница. – Мы всегда рады принять тебя в Ялефтофте, но, боюсь, король к вам не выйдет.
– Боюсь, это ты посоветовала ему не выходить, – ответил отец Ярви и поставил мокрый сапог на нижнюю ступень. Мать Кире не стала отрицать очевидное. – Возможно, я смогу увидеть принцессу Скару? Когда мы последний раз встречались, она была десятилетней девчушкой. И тогда, до того, как я прошел испытание на служителя, мы считались кузенами…
– Но ты выдержал испытание, – холодно отрезала мать Кире, – и отвергся родства и семьи, и теперь семья твоя – Община. Так или иначе, но принцесса в отъезде.
– Боюсь, это ты ее отослала, прослышав о моем приезде.
Мать Кире и тут не стала отпираться.
– Праматерь Вексен прислала орла, так что я знаю, зачем ты здесь. Более того, я даже тебе сочувствую.
– Это, конечно, просто чудесно, мать Кире, но помощь короля Финна в беде обрадует меня еще больше. Более того, помощь эта, возможно, сумеет отвратить самое беду.
Мать Кире скривилась – и, судя по гримасе, помогать она вовсе не желала. Точно так же кривилась матушка Колючки, когда та распространялась о своих надеждах стать великим воином.
– Мой господин благоволит тебе и своей племяннице королеве Лайтлин, – сказала она. – Также тебе известно, что он встал бы на твою сторону, даже если бы на него пошло войной полмира. Однако ты сам прекрасно знаешь, что он не может пойти против желаний Верховного короля.
И болтает, и болтает! Впрочем, что взять со служительницы, вон отец Ярви тоже ни слова в простоте не скажет.
– Потому-то он и послал меня, дабы сообщить, как он удручен, что не может допустить тебя пред свои очи. Однако мы просим тебя не отвергнуть нашего скромного гостеприимства и разделить пищу, тепло и кров.
Без пищи Колючка пока точно обойдется, а вот кров и тепло придутся весьма кстати.
Палаты короля Финна не зря прозвали в народе Лесом – ибо кровлю их поддерживали многочисленные столпы, выточенные из бревен, доставленных по Священной реке из Калейва. Глаз гостя радовали искусная резьба и яркие росписи, изображавшие сцены из тровенской истории. А вот понатыканные на каждом шагу стражники глаз гостя совсем не радовали. А стражники, между тем, внимательно глядели на плетущийся по залу растрепанный и оборванный экипаж «Южного ветра». Колючка выглядела оборванней и растрепанней всех и к тому же держалась за больной живот.
– В Скегенхаусе нас приняли отнюдь не… тепло.
Отец Ярви наклонился к уху матери Кире, и Колючка расслышала его шепот:
– Если бы я тебе так не доверял, то заподозрил бы, что нам здесь грозит опасность…
– Заверяю тебя, отец Ярви, что здесь тебе не грозит никакая опасность.
И мать Кире широким жестом указала на двоих совершенно не внушающих доверия мордоворотов, стороживших дверь в гостевой зал. Оттуда несло застоявшимся дымом.
– Вот вам вода, – тут она указала на бочку с таким видом, словно там золото держали. Тоже мне сокровище.
– Рабы принесут вам еды и эль. Комната, где ты и твоя команда сможете переночевать, уже подготовлена. Не сомневаюсь, с рассветом вы захотите покинуть наш гостеприимный дом – ведь настанет время прилива, а вы пожелаете немедля доставить новости королю Атилю.
Ярви горестно поскреб голову запястьем покалеченной руки.
– Похоже, ты все продумала, а?
– Таков мой долг служительницы.
И мать Кире вышла и захлопнула за собой дверь. Разве что на ключ их не заперла, а то это совсем бы уже походило на тюремное заключение.
– Ну чо, не ожидал, что тебя так тепло примут? – проворчал Ральф.
– Финн и его служительница предсказуемы, как Отче Месяц в небесах. Они осторожничают, ибо живут под рукой Верховного короля…
– Длинные же у него руки, как я погляжу, – заметил Ральф.
– Длинные, и к тому же удлинняются с каждым годом. Колючка Бату, что у тебя личико такое зеленое?
– Это я так расстроилась, что у нас в Тровенленде союзников не нашлось! – парировала она.
Отец Ярви тонко улыбнулся:
– Посмотрим-поглядим, хм…

* * * 

Она вдруг проснулась. Кругом в темноте сопели и храпели с присвистом.
Почему-то она была вся покрыта испариной и мерзла. Откинув одеяло, она обнаружила, что между ног липко и влажно от крови. И выругалась.
Лежавший рядом Ральф выдал особо заливистую руладу и перевернулся на другой бок. Вокруг слышалось сонное дыхание остальных. Люди ворочались, бормотали во сне, теснясь на грязных тюфяках, подобные рыбам на прилавках торговцев в базарный день.
Ей никто не дал отдельной комнаты, да она и не просила. И не хотела. Хотя вот чистая тряпица, между ног сунуть, сейчас бы ох как не помешала.
Она побрела вниз по коридору, встряхивая спутанными волосами. Живот крутило, и она расстегнула пояс, так что пряжка болталась и шлепала ее по бедру. Колючка сунула руку в штаны – пощупать между ног, сильно ли кровит. Только здоровенного пятна ей там не хватало – позору не оберешься, вовсе засмеют… Как же она ненавидела вот это все, а заодно и Ту, что растит Семя, – ну за что ей эта дрянь? Колючка никогда не понимала глупых баб, которые этой дряни радовались, и мамаша ее такая же тупая, тьфу на нее…
Так она ругалась и шла, шла и ругалась, и тут…
Тут она заметила, что в темном зале кто-то стоит.
Мужчина. Одетый в черное. И стоит он около бочки с водой. В одной руке у него крышка от бочки. А в другой – кувшинчик. И он только что в бочку из кувшинчика что-то вылил. Единственная свечка еле теплилась, к тому же незнакомец очень косил, однако Колючка кожей почувствовала: мужик смотрит прямо на нее.
Так они стояли, не двигаясь, некоторое время: он, застыв над водой со своим кувшином, она – запустив ладонь в штаны.
Потом человек сказал:
– Ты кто?
– Я кто? Это ты кто?
«Всегда подмечай, где лежит оружие, вдруг пригодится», – наставлял ее отец. Глаза ее тут же метнулись к столу, заваленному объедками ужина. К ужину она почти не притронулась. Зато среди огрызков торчал кухонный нож – кто-то воткнул его острием в столешницу, да так и оставил. Короткое лезвие слабо поблескивало. Клинок не для героя, но если тебя застали врасплох со спущенными штанами, и такой сгодится.
Она тихонечко вытащила руку из штанов, тихонечко двинулась к столу. И торчащему ножику. А мужчина тихонечко отставил кувшинчик, не спуская с нее глаз. Точнее, он смотрел куда-то рядом с ней – ну косоглазый же.
– Ты чего здесь забыла? – пробормотал он.
– Я чего забыла? Это ты чего в нашу воду налил?
– Положь ножик.
Но она же уже выдрала его из столешницы и стояла с клинком на изготовку. Рука дрожала, голос срывался:
– Это яд, да?
Мужчина небрежно уронил крышку бочки на место и шагнул к ней.
– Только без глупостей, милая.
Теперь он стоял лицом к ней, и Колючка видела – меч. У него на поясе висит меч. И правая рука уже лежит на рукояти.
Наверное, она просто запаниковала. А может, наоборот, в голове резко прояснилось. Потому что она без раздумий бросилась на него, ухватила за запястье и всадила нож прямо ему в грудь.
И совсем это было не трудно. Легче, чем вы думаете, ага.
Человек в черном прерывисто выдохнул. Меч он успел вытащить едва ли на четверть. Глаза еще больше скосились, рука беспомощно зацапала ей по плечу.
– Ты…
И он с грохотом завалился на спину, увлекая ее за собой.
Колючка стряхнула с себя обмякшую руку и вскарабкалась на ноги. Черная одежда незнакомца становилась все темнее, пропитываясь кровью. В груди торчал кухонный нож. Колючка всадила его по рукоять.
Потом она крепко зажмурилась. Потом снова открыла глаза. Нож все так же торчал в груди человека.
Значит, не приснилось.
– Боги мои… – прошептала она.
– Они редко приходят на помощь.
В дверях стоял отец Ярви. И взгляд у него был очень хмурый.
– Что произошло?
– Он яда в бочку налил, – пробормотала Колючка, ткнув в валяющийся на полу кувшинчик. – Ну, в смысле, я так подумала…
Служитель опустился на корточки рядом с мертвецом:
– Один труп на твоем счету, другой… Я смотрю, Колючка Бату, ты вошла во вкус…
– Убивать людей – это плохо, я знаю, – пискнула она.
– Это смотря кого убивать, – наставительно произнес отец Ярви, медленно поднялся, огляделся, подошел к ней и заглянул в лицо.
– Он тебя ударил?
– Ну… нет…
– Значит, ударил.
И он врезал ей в челюсть, да так, что она улетела и шмякнулась на стол.
А он подскочил к дверям, распахнул их во всю ширь и заорал что есть мочи:
– Кровь! В палатах короля Финна пролилась кровь! Убийство! К оружию! К оружию!
Первым вбежал Ральф, поморгал, глядя на труп, и тихонько заметил:
– Отличная работа…
Затем в зал влетели стражники, тоже поморгали, глядя на труп, – и выхватили мечи.
Потом в зал ввалилась команда. Они чесались в растрепанных шевелюрах и заросших подбородках и бормотали молитвы.
Последним в зал вошел король Финн.
Вот ведь в каком звездном обществе она оказалась с тех пор, как убила Эдвала. Колючка уже повстречалась с пятью служителями и тремя королями, причем одним Верховным. Впрочем, только один из королей произвел на нее впечатление – тот, кто убил ее отца. Может, конечно, этот Финн и славился своими приступами ярости, но выглядел он как-то… рыхловато. Подбородок сливался с шеей, шея растекалась в плечи, там и брюшко выпирало, а на голове торчали редкие седые волосики – наверняка король только что с постели вскочил.
– На коленки, я смотрю, ты так падать и не научилась? – прошипел Ральф, утягивая Колючку на пол. Остальные уже попадали. – И ради всех богов, застегни ты свой пояс!
– Что здесь случилось? – проорал король, заплевав морщащуюся стражу слюной.
Колючка крепко зажмурилась. И на ощупь продолжила возиться с пряжкой ремня. Теперь-то ее точно камнями завалят. Как пить дать. Возможно, остальных членов команды казнят с ней за компанию. В их взглядах ясно читалось что-то вроде: «Вот что случается, если девке дать ножик. Даже кухонный».
Мать Кире выглядела безупречно даже в ночной рубахе. Она подхватила кувшинчик, осторожно придержав указательным и большим пальцами, принюхалась и сморщила нос:
– Ох ты ж… Яд, мой король!
– Клянусь всеми богами! – И Ярви положил руку на плечо Колючки – ту самую руку, которой он только что так чувствительно дал ей в зубы. – Если бы не смекалка этой девушки, я и моя команда еще до утра покинули бы этот мир через Последнюю дверь!
– Обыскать! Все вверх дном перевернуть! – взревел король Финн. – Доложить, как этот ублюдок сумел проникнуть в комнаты!
Один из воинов опустился на колени рядом с убитым и обыскал его одежду. И вдруг вскинул руку. На ладони блестело серебро:
– Монеты, мой король! Отчеканены в Скегенхаусе!
– Что-то в моих палатах слишком много всего из Скегенхауса! – король затряс брыльками, брыльки покраснели от гнева. – Монеты праматери Вексен, орлы праматери Вексен, требования праматери Вексен! Она постоянно чего-то требует! И от кого? От меня, короля Тровенленда!
– Все это во благо ваших подданных, мой король, – принялась увещевать Финна мать Кире. Она по-прежнему улыбалась, вот только теперь даже губы ее приморозило, не только глаза. – Подумайте об Отче Мире, Отче Голубей, который превращает кулак в…
– Я претерпел слишком много оскорблений во имя Отче Мира.
С брылек гневный румянец перекинулся на полные щеки короля.
– Прежде Верховный король был первым среди равных, и все мы были как братья. Теперь же он повелевает, подобно отцу. Он говорит нам, как мужчины должны сражаться. Как женщины торговать. Как всем нам надлежит молиться. Храмы Единого Бога растут на нашей земле, как грибы после дождя, а я – я ни слова не сказал против!
– И правильно сделали, – осторожно заметила мать Кире, – и было бы разумно…
– И что же, теперь праматерь Вексен подсылает к нам убийц?
– Мой король, у нас нет доказательств…
И тут Финн заорал на свою служительницу, и расплывшееся, как квашня, лицо из розового стало ярко-красным:
– В мой собственный дом! Травить моих гостей!
И он ткнул в тело толстым, как сосиска, пальцем:
– Под моим кровом, под моей защитой!
– Я бы посоветовала сохранять благоразумие…
– А ты всегда мне это советуешь, мать Кире, но у моего терпения есть предел, и Верховный король переполнил его чашу!
Теперь лицо короля равномерно полыхало алым. Он схватил отца Ярви за здоровую руку:
– Передай моей возлюбленной племяннице королеве Лайтлин и ее досточтимому мужу, что они всегда найдут в моем лице друга! Я останусь им другом, чего бы мне это ни стоило! Клянусь!
У матери Кире не нашлось подходящей улыбки для этого мига. Не то что у отца Ярви – тот аж расплылся от удовольствия:
– Дружба – это все, что нам от вас нужно!
И он высоко поднял руку короля Финна.
Все громко и радостно заорали: стражники несколько ошалело – никто не ждал, что Гетланд и Тровенленд так быстро станут союзниками, команда «Южного ветра» – с облегчением, а Колючка Бату била в ладоши сильнее всех. Когда она нечаянно убила человека, это назвали подлым убийством. А когда она убила человека хладнокровно и предумышленно, оказалось, что она герой.
Но что делать? Она мрачно проводила взглядом тело, которое уже выволакивали из зала. И все-таки ее глодало странное чувство, что что-то здесь не так.

Где найдешь, где потеряешь

Бранд уже порядочно набрался.
Такое с ним частенько случалось в последнее время.
Он с трудом устроился грузчиком в порту, и надо сказать, за день успевал уработаться до упаду. Самое дело, чтобы вечером выпить. Он и выпивал. Оказалось, у него к этому прямо талант. Ну, хоть что-то от папаши ему досталось.
А поход оказался сказочно удачным. Островитяне, видно, так уверовали в то, что Верховный король их защитит, что совсем не подготовились к нападению. Их застали врасплох, захватили половину кораблей, другую половину сожгли. Бранд смотрел, как по улицам Торлбю горделиво вышагивают мужи Гетланда, вернувшиеся с победой – нагруженные добычей, довольные, обласканные вниманием. Их восторженно приветствовали из каждого окна. Говорили, что Раук привел из похода двух рабов, а Сордафу досталось серебряное запястье. Еще он слышал, что Атиль выволок старого короля Стира голым из его палат, поставил на колени и взял клятву Солнцем и Луной никогда не обнажать меча против гетландцев.
Одним словом, все вернулись из похода героями, прямо как в песнях героями. А что уязвляет больнее всего и напоминает о собственных неудачах? Конечно, чужой успех.
Бранд плелся кружной дорогой, из переулка в переулок, обтираясь плечами о стены домов, шатался и орал на звезды. Кто-то орал в ответ. Может, звезды, может, из окон орали. Не все ли равно? Он шел наобум. Какая разница, куда идти, в самом деле?
Он не знал, куда идти и что делать.
– Ты меня пугаешь, – как-то сказала Рин.
– Да ты что? У меня мечту всей жизни отняли, каким мне еще быть? – нарычал он на нее.
И что она могла ответить?
Он попытался вернуть ей кинжал.
– Мне он больше не нужен. И я его не достоин.
– Я его для тебя делала, – отрезала она. – И я все равно тобой горжусь.
Она всегда была как кремень, его сестренка, и никогда не плакала, а тут у нее в глазах стояли слезы. И от вида этих слез Бранду стало так больно, так больно, как никогда после драки. А дрался он много, и били его часто.
Так что он попросил Фридлиф налить ему снова. И снова. И снова. А Фридлиф качала седой головой: мол, как же так, такой молодой, и пьет горькую, как так можно. Но он не первый такой к ней приходил за выпивкой. В конце концов, она ж с этого жила – наливала и наливала.
Зачем он пил? Затем, что, надравшись, он обвинял в том, что случилось, других. Всех подряд: Хуннана, Колючку, Раука, отца Ярви, богов, звезды над головой, камни под ногами. А протрезвев, понимал, что он сам во всем виноват.
Он врезался в стену в этих потемках, его повело и развернуло, внутри плеснул гнев, и он заорал:
– Я поступил правильно!
И он ударил в стену кулаком и не попал – и к счастью, а потом рухнул в канаву – знать, кончилась удача.
Потом его стошнило прямо на руки.
– Ты Бранд?
– Был, – пробормотал он, пытаясь встать на колени.
Над головой маячила фигура мужчины. А может, их было двое.
– Тот самый Бранд, который тренировался вместе с Колючкой Бату?
Он презрительно фыркнул, в носу опять засвербило от запаха рвоты, и его чуть снова не вывернуло.
– К сожалению.
– Тогда это тебе.
Лицо окатило ледяной водой, он заплевался, попытался подняться на ноги, оскользнулся и рухнул обратно в канаву. Пустой бочонок покатился по булыжнику. Бранд смахнул с лица мокрые волосы и в свете фонаря разглядел стариковское лицо, исчерченное морщинами и испещренное шрамами. И седую бороду.
– Надо бы мне тебе в морду дать, старый козел, – просипел он.
Впрочем, в этой канаве не так-то просто встать на ноги, да и стоит ли?
– Так я ж тебе дам в ответ, а битой мордой делу не поможешь. Поверь, я знаю, о чем говорю. Сколько раз уже через это проходил.
И старик положил ладони на колени и низко склонился над ворочающимся в канаве Брандом:
– Колючка сказала, что ты – лучший из тех, с кем она тренировалась. А вот я гляжу на тебя, сынок, и думаю, что на лучшего ты совсем не похож.
– Время, оно никого щадит.
– Не щадит, это верно. Но воин дерется до последнего. Вроде как ты воин, а?
– Был, – снова ответил Бранд.
И тут старик протянул ему здоровенную лапищу:
– Ну и отлично. Звать меня Ральф. Пойдем, я тебя отведу туда, где ты сможешь всласть подраться.
Ральф отвел его в старый склад. Там горели факелы, и место для поединков было огорожено веревками, прямо как на тренировочной площадке. Только обычно вокруг площадки толпились люди, а тут особо много народу не наблюдалось. Зато тот, кто наблюдался, едва не вызвал у Бранда новый приступ рвоты.
На высоком табурете, со сверкающим ключом от сокровищницы королевства на груди, восседала Лайтлин, Золотая королева Гетланда. Рядом примостился человек, который раньше был ей сыном, а теперь стал ее служителем – отец Ярви. А за ними стояли четверо рабов в серебряных ошейниках – два здоровенных инглинга с устрашающими топорами за поясом и не менее устрашающими, как из камня рубленными, мордами, и две девицы, схожие, как две половинки грецкого ореха. Косы у них были такой длины, что приходилось наматывать их на руки.
А у стены стоял самый отвратный из противников Бранда по тренировочной площадке – Колючка Бату. Вся такая непринужденная: одна нога согнута и упирается в камень, на губах кривая насмешливая улыбочка.
И странное дело: сколько раз в пьяном угаре он винил ее во всех своих бедах! А тут вдруг увидел – и понял, что рад ее видеть. И вообще воспрял духом. Нет, не потому, что она ему нравилась, нет. Просто самый вид Колючки напомнил ему о временах, когда он сам себе нравился. Когда будущее было понятно, и это будущее его вполне устраивало. Более того, у него были большие надежды на это будущее, и мир казался полным чудес и опасностей.
– Я думала, что ты сюда не дойдешь.
И она продела руку в щитовые ремни и подхватила деревянный меч.
– А я думал, тебя камнями раздавили, – парировал Бранд.
– А это никогда не поздно успеть, – подал голос отец Ярви.
Ральф пихнул Бранда между лопаток, и тот, путаясь в ногах, вылетел на площадку.
– Ну давай, парень, покажи, на что ты способен.
Бранд никогда остротой ума не отличался, а сейчас, после выпивки, и вовсе нещадно медлил, но суть уловил верно. Он даже умудрился дойти до стойки с тренировочным оружием по прямой и почти не шатаясь, взял меч и щит, спиной чувствуя холодный оценивающий взгляд королевы. Лайтлин подмечала каждое его движение.
Колючка уже встала на позицию.
– Ну и видок у тебя, – пробормотала она.
Бранд оглядел рубаху, мокрую и кое-где, увы, заблеванную, и согласно кивнул:
– Не лучший, ага.
Усмешечка на лице Колючки превратилась в гадкую улыбочку:
– А кто мне все уши прожужжал: мол, вернусь из похода богачом, а?
Вот это сейчас обидно было.
– Я не пошел в поход.
– Струсил, что ль? Никогда бы не подумала на тебя!
А вот это еще обиднее было. Она всегда знала, как достать его.
– Нет. Меня не взяли, – прорычал он.
Колючка расхохоталась – видно, выпендривалась перед королевой. А что, она ж все время распространялась насчет того, какая та замечательная и потрясающая.
– А я-то! Я-то чуть от зависти не померла, думала, щас увижу прославленного героя, и что? Смотрю – а передо мной пьяный нищий парнишка стоит-шатается! Ха!
Бранда словно изнутри холодной водой окатили – и он протрезвел быстрее, чем если бы из ведра в лицо плеснули. Он нищий, да. И потому-то ему так обидно.
А Колючка все хихикала – как же, уела врага!
– Ты всегда был идиотом! Хуннан лишил меня места на корабле, а ты-то как свое проворонил?
Бранд бы с огромным удовольствием рассказал, как он потерял место. С огромным удовольствием он бы проорал это ей в лицо. Вот только нужных слов не нашлось, потому что из груди его вырвался звериный рык, и становился он громче и громче, пока не загудела от него и грудь, и самый зал вокруг, и он оскалился и стиснул зубы так, что казалось, еще чуть-чуть – и они раскрошатся. А Колючка подняла щит и мрачно глядела на него поверх кромки – как на безумца. А может, он и вправду сошел с ума.
– Начали! – гаркнул Ральф.
И Бранд бросился на нее, отбил ее меч, ударил в щит так, что щепки полетели. Она извернулась, и как быстро, она всегда двигалась быстро, змеища, отскочила, чтоб удобнее замахнуться, – но в этот раз он не сомневался.
Удар пришелся в плечо, но он его почти не почувствовал, заорал и пошел вперед, мутузя ее и так и эдак, а она отступала, спотыкаясь, щиты скрипели друг о друга, и он чуть над полом ее не поднял, когда Колючка запнулась за веревку и со всей дури впечаталась спиной в стену. Она попыталась вывернуться и освободить меч, но он жестко держал его над плечом, а потом ухватился левой за ее щит и с силой дернул вниз. Они сошлись слишком близко, чтобы биться мечами, и он отбросил свой деревянный клинок и принялся месить ее как тесто, вымещая на Колючке весь свой гнев и разочарование, словно бы перед ним был Хуннан, или Ярви, или эти так называемые друзья, которые так выгодно для себя промолчали и украли его мечты и его будущее.
Он ударил ее в ребра, и она застонала, он ударил еще, и она согнулась пополам, глаза полезли из орбит, он ударил еще, и она с грохотом рухнула на пол, кашляя. И блеванула ему на ноги. Он бы ей еще и пинков навешал, но Ральф зажал локтем его шею и отволок в сторону:
– Довольно.
– Ага, – пробормотал он, обмякая. – Более чем.
И стряхнул щит с руки, и разом нахлынул ужас: что ж я сделал-то?! Гордиться тут было нечем, он прекрасно знал, каково это, когда тебя так отделали на тренировке. Может, он все-таки еще что-нибудь от отца унаследовал. Во всяком случае, сейчас он точно не пребывал в свете, нет, не пребывал от слова совсем.
Королева Лайтлин горько вздохнула, Колючка все еще перхала и сплевывала. Королева развернулась на своем высоком табурете:
– Долго же я тебя ждала…
И только тут Бранд заметил, что за поединком наблюдает кто-то еще – кто-то, кто примостился в темном уголке, совершенно невидимый в своем плаще из лоскутов всех цветов серого.
– Я прихожу в час нужды. Или когда меня меньше всего ожидают.
Голос из-под капюшона принадлежал женщине. Какой странный акцент…
– Или когда я очень голодна.
– Ты видела это? – спросил Ярви.
– Сомнительная честь, но да, видела.
– И что скажешь?
– Она – дура несчастная. В сердце пусто, там только гнев и гордыня. Она самоуверенна – и в то же время не верит в себя. Она себя не знает, совсем.
И женщина в тени сдвинула капюшон. Оказалось, у нее черная кожа, лицо изможденное, словно она и впрямь месяцами голодала. Волосы стрижены коротко, топорщатся седоватой гривкой. Незнакомка запустила в ноздрю длинный указательный палец, долго ковырялась, придирчиво оглядела вытащенное, а потом отщелкнула в сторону.
– Короче. Девка – глупая. Пень пнем. И даже хуже. Пни – они обычно тихонько себе гниют, а от этой дуры – сплошной вред.
– Я все слышала, – прошипела Колючка, как раз пытавшаяся встать на четвереньки.
– Вот и лежи там, куда тебя пьяный мальчишка уложил, – и женщина улыбнулась Бранду, как акула – сплошные зубы во рту, аж страшно. – А он мне нравится, хм. Смазливый и отчаянный. Прям как я люблю.
– Ну а она на что-нибудь сгодится? Можно с ней что-то сделать? – поинтересовался Ярви.
– Сделать-то можно, вопрос, какой ценой.
И женщина отлепилась от стенки. Странная у нее походка была – она покачивалась, дергалась и извивалась, словно танцуя под слышную одной ей музыку.
– Сколько вы мне заплатите, чтобы я занялась ее бесполезной тушкой? Вот в чем вопрос. И потом, ты и так у меня в долгу.
И длинная рука выдернула из-под плаща какую-то штуку и протянула королеве.
Это была шкатулка размером с голову ребенка – темная, идеальной квадратной формы, с гравированной золотом надписью на крышке. Бранд понял, что не может оторвать глаз от этой странной вещи. Пришлось буквально одернуть себя – так хотелось подойти и посмотреть поближе. Колючка тоже таращилась. И Ральф. И королевины трэли. Так смотрят на жуткую смертельную рану – вроде как ужас, но глаз не отвести. Никто из них, естественно, не умел читать, но тут не нужно быть служителем, чтобы понять: это эльфийские буквы. Эти письмена начертали задолго до Божьего Разрушения.
Отец Ярви тяжело сглотнул, протянул к шкатулке больную руку и единственным пальцем осторожно поддел крышку. Та откинулась. То, что там лежало, испускало бледный свет. В этом свете тени на лице служителя, казалось, залегли еще глубже, когда он изумленно приоткрыл рот. Этот свет отразился в расширенных от изумления глазах королевы Лайтлин – а Бранд-то думал, что эту женщину ничем не удивить…
– Клянусь всеми богами, – прошептала королева. – Оно и впрямь у тебя.
Женщина отвесила картинный поклон, пола плаща скользнула по полу, разметая пыль и солому.
– Я держу обещания, о самая золотая из королев…
– Значит, оно… работает?
– Желаете ли вы, чтобы оно поменяло цвет?
– Нет, – быстро сказал отец Ярви. – Пусть поменяет цвет перед Императрицей Юга, не раньше.
– Остается вопрос…
Не отводя глаз от шкатулки, королева протянула женщине сложенный листок бумаги:
– Все твои долги прощены.
– Именно этот вопрос я и хотела задать…
И чернокожая нахмурилась, осторожно взяв листик двумя пальцами.
– Меня часто называли ведьмой, однако вон оно – настоящее колдовство: клочок бумаги стоит мешка золота…
– Времена меняются… – пробормотал отец Ярви и захлопнул шкатулку.
Свет тут же погас. И только тогда Бранд понял, что стоял, затаив дыхание. И медленно выдохнул.
– Набери нам команду, Ральф, ты знаешь, какие люди нам нужны.
– Стойкие и крепкие, полагаю, – заметил старый воин.
– Гребцы и солдаты. Изгои и отчаявшиеся. Мужчины, которые не падают в обморок при мысли о кровопролитии – и при виде крови. Нам предстоит долгий путь, и слишком многое зависит от того, чем закончится путешествие. Мне нужны люди, которым нечего терять.
– Вот это мне нравится! – и чернокожая хлопнула себя по бедрам. – Возьмите в команду меня, не пожалеете!
И она прозмеилась между табуретами и, все так же вихляя, скользнула к Бранду. На мгновение рваный плащ распахнулся, и под ним блеснула сталь.
– Угостить тебя выпивкой, парень?
– Парень уже и так угостился, ему хватит.
Королева Лайтлин смотрела прямо на него, и четверо ее рабов тоже. Бранд с трудом сглотнул, во рту все еще стоял вкус рвоты, но сейчас стало очень, очень сухо.
– Я родила двоих сыновей от первого мужа, за что буду ему всегда признательна, но должна сказать – он слишком много пил. Выпивка делает плохого человека еще хуже. И портит хорошего.
– Я… я решил бросить пить, моя королева, – промямлил Бранд.
Он знал, что обратного пути нет. С выпивкой, нищетой, работой в доках покончено.
Черная женщина разочарованно надула щеки и фыркнула. И пошла к дверям:
– Я смотрю, у нынешней молодежи совсем плохо с честолюбием.
Лайтлин даже ухом не повела.
– Ты дерешься, как один мой старинный друг.
– Благодарю…
– Не благодари. Мне пришлось его убить.
И королева Гетланда величественно выплыла из зала, а следом за ней ее рабы.
– Мне нужно команду собирать.
И Ральф взял Бранда под руку.
– А тебя, парень, уже канава заждалась…
– Канава как-нибудь переживет без меня.
Ральф, конечно, был мужик сильный, но Бранд даже на дюйм не сдвинулся. Он прекрасно запомнил, как это – сражаться, каков он – вкус победы. И теперь точно знал, что такое поступать правильно и что такое благое дело.
– С тобой удача, старик, – сказал он. – Так что считай, что одного человека в команду ты уже нашел.
Ральф презрительно отфыркнулся:
– Это тебе не увеселительная прогулка, парень, и даже не поход на Острова. Мы поплывем вверх по Священной реке и вниз по Запретной, и нас ждут волоки в ее верховьях. Мы отправляемся к князю Калейвскому. И к Императрице Юга, что сидит в Первогороде! Вот куда лежит наш путь! Неисчислимые опасности подстерегают нас! А что случится, если самый могущественный человек в мире узнает, что мы ищем, с кем объединиться против него? Перед нами – месяцы пути. И неизвестно, вернемся ли мы домой.
Бранд с трудом сглотнул. Опасности, значит… Причем неисчислимые… Да, но это ж и возможность разбогатеть! Сколько народу заслужило почет и славу на Священной реке! А сколько золота натащили из земель за ней!
– Вам гребцы не нужны? – спросил он. – Я хороший гребец. Грузы таскать? Вот он я, грузчик. А может, вам воины надобны?
И Бранд кивнул в сторону Колючки, которой таки удалось вскарабкаться на ноги. Сейчас она стояла и, морщась, растирала ребра – еще бы, ей сильно досталось…
– Так я и драться умею. Вам нужны люди, которым нечего терять? Ну так вот он я, далеко ходить не надо!
Ральф хотел было что-то сказать, но его опередил отец Ярви:
– Путь опасен, но мы обязаны открыть дорогу для Отче Мира. Мы отправляемся на поиски союзников.
Служитель едва заметно кивнул в сторону Бранда:
– Возможно, у нас найдется на борту местечко для человека, который думает о том, что надо поступать правильно и творить добро. Дай ему жребий, Ральф.
Старый вояка почесал в седой бороде:
– Тебе, парень, достанется худшее место. Трудиться будешь не разгибаясь, получать гроши. Кормовое весло, в общем.
И он махнул в сторону Колючки:
– Аккурат напротив этого сокровища.
Колючка одарила Бранда мрачным долгим взглядом и сплюнула. А он только сильнее заулыбался. У него опять появилось будущее. И оно ему нравилось. Вообще никакого сравнения с работой грузчика в порту!
– Да с удовольствием!
И он сгреб жребий с ладони Ральфа: на деревянном кругляше била крыльями голубка служителя. И сжал вокруг медальончика пальцы – до боли.
Похоже, Матерь Война все ж таки отыскала для него корабль. Или это был Отче Мир?..

Часть II
Священная и Запретная

Урок первый

«Южный ветер» покачивался на приливной волне и выглядел очень прилично: новые весла, новый парус, свежеокрашенные обводы, да и припасов в достатке. Ни дать ни взять готовая взять след поджарая гончая. На носу и на корме слепили белым оперением голубки Общины. Красавец-корабль, к слову. На таком не грех и в легенду вплыть.
К сожалению, про команду сказать такое язык не поворачивался.
– Какие-то они… – матушка Колючки всегда умела подобрать красивое слово для очевидных неприглядностей, но тут даже она растерялась, – … эээ… очень разные. Мда.
– Страшно сказать, как бы я это все назвала, – пробормотала Колючка.
Она бы выдала что-то вроде «отъявленные, отвратительные ублюдки и висельники». А что, вполне подходит для жуткого сброда, что сейчас топал по палубе «Южного ветра» и по причалу, таская мешки и перекатывая бочки, тягая за канаты. Все эти мужланы пихались, орали, хохотали и ругались, а надо всем этим бдительно надзирал Отец Ярви.
Понятно, что людей набирали в дружину, а не шелком вышивать, но все равно – это ж бандиты, а не воины! Морды в шрамах, совести никакой. Одни только бороды чего стоили: и раздвоенные, и плетеные, и узорно подбритые! А волосы? Крашеные! И торчком стоят! А одежка? Все в немыслимых отрепьях, но руки бугрятся мышцами, шеи бычьи, а на мозолистых пальцах – золото и серебро! Эти молодчики явно себя высоко ценят, это ж какая прорва денег в кольца вложена!
Интересно, как до дела дойдет, какой высоты гору трупов эта шобла навалит? Впрочем, Колючку так легко не запугаешь. Особенно, если деваться некуда. Она поставила наземь свой рундук. Туда, кстати, уместились все пожитки. Отцовский меч, бережно завернутый в пропитанную маслом тряпицу, лежал сверху. А потом набралась храбрости, подошла к самому здоровенному мужику и постучала ему по ручище:
– Я – Колючка Бату.
– А я – Доздувой.
И она поняла, что не может отвести взгляда – у мужика оказалась чудовищных размеров башка. Казалось, все черты сместились к середине похожего на непропеченный каравай лица, причем зависло оно на такой высоте, что Колючка поначалу решила: мужик явно забрался на ящик.
– Какая нелегкая тебя сюда занесла? – поинтересовался он преувеличенно трагическим голосом.
Эх, жаль, придется правду-матку резать. Колючка отрезала:
– А я с вами плыву.
Глаза мужика сместились еще глубже к середине лица – не иначе как от напряжения мысли.
– Это что ж, значит, по Священной Реке, до Калейва и дальше?
Колючка задрала голову и нацелилась подбородком – ей было не привыкать:
– Если корабль от перегруза не потонет – а то ж столько мяса на борту.
– А не перекосит нас? Малявка на одной стороне скамьи, мужик на другой – как быть, а?
Это сообщил мелкий и крепкий, совершенно не похожий на огромного и рыхлого Доздувоя мужичок. Рыжие волосы его торчали задорным хохолком, а в глазах прыгала сумасшедшинка. Таких глаз Колючка еще не видала – ярко-голубые, глубоко посаженные и очень блестящие.
– Меня Оддой звать, и слава моя идет по всему морю Осколков.
– И чем же ты славен?
– А всем понемногу.
И тут он оскалил желтые зубы в волчьей улыбке, и Колючка с ужасом увидела: они подпилены, как у убийц.
– С нами плывешь, значит? Я прям весь в предвкушении, хе-хе…
– Я тоже, – сумела выдавить она, невольно пятясь.
А поскольку Колючка пятилась, то налетела на кого-то, стоявшего сзади. Она посмотрела вверх, оборачиваясь, и бравада разом слетела с нее. Колючка аж съежилась, увидев это лицо. Толстый шрам начинался от уголка глаза с вывернутым розовым веком, тянулся через заросшую щетиной щеку через губы. А самое ужасное, она посмотрела на волосы мужика, длинные и заплетенные в косы, и поняла, что поплывет на одном корабле с ванстерцем.
Он с пугающим равнодушием оглядел ее перекошенное от страха лицо – нет чтоб зарычать, к примеру. И мягко сказал:
– Я Фрор.
Ну что делать? Либо ты пыжишься, либо ты слабак. Колючка решила, что особого выбора нет, так что надулась и храбро гавкнула:
– Как тебя угораздило такой шрам получить?
– А как тебя?
– Меня что?
– Шрам получить. Или тебе боги такую рожу дали? – И с бледной улыбочкой ванстерец пошел сматывать канат.
– Да защитит нас Отче Мир! – пискнула матушка, придвигаясь поближе. – Страшные они какие, вот что я хочу сказать…
– Ничего, скоро они меня будут бояться, – заявила Колючка, не в первый раз желая, чтобы сказанное уверенным тоном непременно сбывалось.
– И что в этом хорошего?
Матушка как раз разглядывала бритого мужика, у которого по всему лицу шли татуировки рунами за все возможные преступления. Тот как раз ржал на пару с сухощавым дядькой с покрытыми подсыхающими язвами руками.
– Что хорошего в том, чтобы люди вроде этих тебя боялись?
– Лучше, чтобы тебя боялись, а не ты боялась.
Так говорил отец, но у матушки, конечно, ответ был наготове:
– И что, в жизни есть только это либо – либо?
– У воина – да.
Вот кто бы ей объяснил, почему так получалось: всякий раз, когда ей случалось сказать матери хотя бы десять слов, Колючка оказывалась припертой к стенке, защищая заведомо проигрышную позицию. Она знала, что ей скажут дальше: «И зачем так упорно сражаться за право быть воином? Если твой единственный приз – чужой страх?» Но матушка почему-то промолчала, и вообще выглядела какой-то бледной и испуганной, что только обострило чувство вины – вдобавок к закипающему внутри гневу. Все как всегда.
– Ну так иди домой, чего ты здесь стоишь? – резко сказала Колючка.
– Я хочу проводить в путь свое единственное дитя! Хоть это ты можешь мне позволить? Отец Ярви говорит, что вы чуть ли не через год вернетесь!
Тут матушкин голос задрожал, и Колючка разозлилась еще больше.
– Если вы вообще вернетесь!..
– Не бойтесь, голубки мои!
И Колючка подскочила, когда кто-то вдруг приобнял ее за плечи. Та самая странная женщина, что наблюдала за их с Брандом поединком пару дней назад, незаметно подкралась сзади и сунула бритую, обросшую седенькой щетиной голову между ней и матерью.
– Ибо отец Ярви в мудрости своей доверил воспитание твоей дочери мне. Знай, что искуснее наставницы тебе не найти.
Колючка ошибочно полагала, что настроение ее испортить нельзя, ибо оно и так уже хуже некуда. Но боги и тут нашли способ объяснить, как она не права.
– Воспитание?..
Женщина заключила их в крепкое объятие, в ноздри ударил смешанный запах пота, ладана, каких-то трав и мочи.
– Воспитание – это когда я говорю, а ты слушаешь и учишься.
– А кто… – матушка одарила закутанную в лохмотья собеседницу нервным взглядом, – … точнее, чем вы занимаетесь?
– До последнего времени – воровством.
Матушкина нервозность переросла в неприкрытую тревогу. Заметив это, ее собеседница просияла и радостно добавила:
– Но я еще и опытный наемный убийца! А также штурман, борец, звездочет, разведчик, историк, поэт, шантажист, пивовар… впрочем, я могла что-нибудь подзабыть. И я уж не говорю о том, что я опытный пророк-любитель!
Тут она подцепила свежий птичий помет со столба, растерла его между пальцами, понюхала и явно собралась попробовать на вкус, потом передумала и обтерла черно-серую какашку о драный плащ.
– Неблагоприятное предзнаменование, – пробормотала она, внимательно следя за полетом чаек. – Добавьте к этому мой несравненный опыт в… – тут она выразительно покрутила бедрами, – альковном искусстве, и вы поймете, голубушка, что нет такой области знания, важной и интересной для современной девушки, в которой бы я не помогла вашей дочери!
В других обстоятельствах Колючка не преминула бы насладиться редким зрелищем – матушка, в кои-то веки не нашедшаяся с ответом! Но, к сожалению, монолог странной дамы и ее вверг в потрясенное молчание, и насладиться у нее, увы, не получилось.
– Колючка Бату! – о, а вот и Ральф через толпу проталкивается. – Ты опоздала! Ну-ка, давай, двигай тощим задом – тебя мешки на причале заждались! Глянь, как твой приятель Бранд их лихо…
Тут он застыл и сглотнул.
– Я и не знал, что у тебя есть сестра!
Колючка скривилась и прошипела в ответ:
– Это мама.
– Не могу поверить!
Ральф принялся судорожно расчесывать бородищу пятерней, буро-седая волосня упрямо не поддавалась и оставалась спутанной, как пакля.
– О, сударыня, если вас не смутит комплимент от старого воина, не знающего слов любви, позвольте сказать: красота ваша освещает эти доки, как лампа, сияющая во… ээээ… тьме.
Он быстро оглядел серебряный ключ на матушкиной груди:
– Ваш муж, должно быть…
Матушку Колючки комплимент не смутил вовсе. Ей очень хотелось услышать много-много слов любви.
– Умер, – быстро объяснила она про мужа. – Восемь лет прошло с тех пор, как снесли мы его на кладбище.
– Как жаль! – Сожаления в голосе Ральфа почему-то не чувствовалось. – Я Ральф, кормчий «Южного ветра»! Что до команды, то да, выглядят они сущими грубиянами, но я, знаете ли, тихоням не верю. Этих людей я отобрал лично и могу вас заверить – каждый из них знает свое дело. А Колючка будет сидеть на скамье прямо у меня под носом, и я клятвенно обещаю относиться к ней как к собственной дочери – с отеческой теплотой и твердостью!
Колючка закатила глаза, но кто на нее смотрел.
– У вас есть дети? – заинтересовалась матушка.
– Двое сыновей, но прошли годы с тех пор, как я видел их в последний раз! Увы, злая судьбина разлучила меня с моими домашними очень и очень давно.
– А давай судьбина тебя и с моими домашними разлучит, а? – прорычала Колючка.
– Тихо ты, – прошипела матушка, не отрывавшая глаз от Ральфа. Точнее, от толстенной золотой цепи, болтавшейся у него на шее. – О, как утешительно знать, что мужчина ваших достоинств приглядывает за моей ненаглядной доченькой. Нрав у нее вспыльчивый, но Хильд – все, что у меня осталось.
Щеки Ральфа давно покраснели от крепкого морского ветра и не менее крепкого эля, но Колючка с изумлением увидела, как залилось краской выдубленное непогодой лицо.
– Что до многих достоинств, то тут многие с вами не согласятся, моя госпожа, а вот что касается дочки, то тут я вам обещаюсь не подвести и сдержать слово!
Матушка жеманно заулыбалась:
– О, ваше обещание согрело мне сердце!
– Боги… – прошипела Колючка, отворачиваясь.
Она терпеть не могла, когда вокруг нее суетились, но когда ее не замечали, она вовсе не переносила.
Брюньольф Молитвопряд зарезал какое-то несчастное животное и теперь кропил его кровью фигуру голубки на носу «Южного ветра». Он размахивал красными по самые запястья руками и завывал какие-то песнопения во славу Матери Море, и Той, что прокладывает Курс, и Той, что направляет Стрелу, а также дюжине мелких богов, чьи имена Колючка слышала впервые. Молиться она не умела и не любила, к тому же искренне сомневалась, что погоде есть какое-то дело до этих гимнов.
– Как девушка попала на боевой корабль?
Она обернулась и увидела молоденького парня, который незаметно подкрался со спины. Судя по виду, лет четырнадцати, не больше, худенького, с умными глазами. И немного дерганого. Соломенные волосы лежали копной, а на остром подбородке пробивалась первая щетина.
Колючка нахмурилась:
– Ты хочешь сказать, что мне здесь не место?
– Не я людей отбираю, так что дело не мое.
И он пожал плечами, в голосе не слышалось ни страха, ни пренебрежения.
– Я просто спросил, как у тебя получилось, вот и все.
– Оставь ее в покое!
Невысокая стройная женщина подошла и резво наподдала парнишке по уху.
– Я что сказала? Иди, чем-нибудь полезным займись!
На шейном шнурке у нее болтались бронзовые гирьки. Они позванивали, пока она пихала мальчишку в сторону «Южного ветра». Раз гирьки – значит, купчиха. Или лавкой владеет. И не обвешивает покупателей.
– Меня зовут Сафрит, – сказала она, уставив руки в боки. – Парень, который тебя вопросами донимал, – мой сын Колл. Он еще не понял, что чем больше учишься, там больше знаешь, что ничего не знаешь. Он не хотел тебя обидеть.
– Я тоже, – отозвалась Колючка. – Но вокруг меня вечно неприятности случаются, не знаю, почему.
Сафрит широко улыбнулась:
– Бывает. Я буду готовить и присматривать за провизией и грузом. Груз не трогать, хорошо?
– А я думала, наша цель – разжиться друзьями… Выходит, у нас и товар на борту есть?
– Меха, древесная смола, моржовый клык и… кое-что еще.
И Сафрит кинула мрачный взгляд на обитый железом сундук, прикованный к мачте.
– Мы отправляемся в путь ради Отче Мира, но… королева Лайтлин оплатила экспедицию.
– Ага! Уж эта женщина, завидев прибыль, мимо не пройдет!
– С чего бы мне проходить мимо?
Колючка резко развернулась и оказалась лицом к лицу с королевой. Их разделяло не более шага. Некоторые люди смотрятся импозантнее издалека, а вот Лайтлин – нет. Она сияла, подобно Матери Солнцу, и взгляд ее был суров, как у Матери Войны, на груди сверкал огромный ключ от сокровищницы, а за спиной теснились и очень неодобрительно поглядывали ее рабы, охранники и слуги.
– Б-боги мои… В смысле, прощения просим. Моя королева…
И Колючка неловко припала на одно колено, щеки ее вспыхнули, она потеряла равновесие и чуть не вцепилась в шелковые юбки Лайтлин, пытаясь не рухнуть наземь.
– Извините, у меня на колени вставать не очень получается…
– А ты потренируйся.
Королева совершенно не походила на Колючкину матушку, хотя возраста они были одинакового: Лайтлин – твердая, испускающая сияние, подобно огненному бриллианту, в речах прямая, как удар кулаком в челюсть. А матушка – мягкая и осмотрительная.
– Для меня большая честь – плыть на корабле, находящемся под вашим покровительством, – выпалила Колючка. – Клянусь, я верой и правдой послужу вашему сыну… то есть отцу Ярви, – ведь он больше не считался ее сыном. – Я сослужу вашему служителю добрую службу…
– Ты – та самая девица, что поклялась дать хорошую трепку этому парню – ровно перед тем, как он хорошенько отделал тебя? – И Золотая королева насмешливо заломила бровь. – Дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой – делает, что должен, без лишних слов.
Она щелчком пальцев подозвала одного из слуг и что-то тихо проговорила. И пошла прочь, не оглядываясь по сторонам.
Колючка так и осталась бы стоять на коленках, но Сафрит вздернула ее на ноги, подхватив под локоть.
– А ты ей нравишься!
– Как же она разговаривает с теми, кто ей не нравится?
– Молись, чтобы никогда не узнать этого.
И тут Сафрит схватилась за голову, ибо увидела, как сыночек быстро и ловко, как обезьянка, взобрался по мачте, уселся на рее на самой верхотуре и стал проверять крепость узлов на свернутом парусе.
– Черт тебя раздери, Колл, немедленно слезь оттуда!
– А ты сама сказала мне: иди и займись чем-нибудь полезным!
И мальчишечка отпустил рей обеими руками, чтобы экстравагантно пожать плечами и развести ладошки в стороны.
– И какая от тебя будет польза, ежели ты сверзишься вниз, дурачина?
– Я безмерно рад видеть тебя.
Колючка снова обернулась. Это был отец Ярви. Странная лысая старуха стояла рядом с ним.
– Я же поклялась, нет? – процедила она в ответ.
– Сослужить мне любую службу, насколько я помню.
Чернокожая старуха тихонько хихикнула:
– Надо же, какая расплывчатая формулировка…
– А то, – усмехнулся Ярви. – Рад видеть, что ты начала знакомиться с ребятами из команды!
Колючка огляделась по сторонам и недовольно скривилась: матушка с Ральфом вели оживленную беседу и не собирались прерывать ее.
– А как же. Успела переговорить с парой благородных мужей.
– Благородство переоценивают. Вы со Скифр уже познакомились?
– Ты Скифр?! – Колючка вытаращилась на чернокожую так, словно впервые увидела ее. – Та самая воровка? Похитительница эльфийских реликвий? Убийца? Это за тобой охотится праматерь Вексен?
Скифр понюхала пальцы, все еще испачканные пометом, и нахмурилась, словно никак не могла взять в толк, как он мог оказаться у нее на руках.
– Воровка? Ничего подобного. Эти реликвии просто валялись в Строкоме. Вот пусть мне эльфы иск и предъявляют. Что до убийцы… знаешь, в чем разница между убийцей и героем? В том, насколько высокородны были ими убитые. Что же до охоты на меня, то благодаря общительному нраву я сделалась весьма популярна! Отец Ярви нанял меня… словом, для нескольких дел, и среди них – хотя я понятия не имею, зачем ему это сдалось… – и тут она прижала длинный палец к груди Колючки, – … научить тебя драться.
– Я умею драться, – прорычала Колючка, пытаясь расправить плечи.
Ей казалось, что она выглядит очень воинственно. Скифр запрокинула бритую голову и расхохоталась.
– Это как вы в том сарае друг против друга топтались? Нет уж, спасибо, речь не об этом. Отец Ярви платит мне за то, чтобы ты стала смертельно опасной.
Рука Скифр метнулась с ошеломительной скоростью, и Колючка получила затрещину – да такую, что улетела и треснулась спиной о бочку.
– За что? – спросила она, потирая горящую щеку.
– Твой первый урок. Будь всегда наготове. Если я могу ударить тебя, ты заслуживаешь того, чтобы тебя ударили.
– Я так понимаю, что к тебе это тоже относится.
– А как же, – широко улыбнулась Скифр.
Колючка бросилась на нее, но поймала лишь воздух. Она споткнулась, рука вдруг вывернулась за спину, а склизкие доски причала врезались в лицо. Боевой клич превратился в удивленный писк, а потом, когда ей зверски перекрутили мизинец, в долгий стон боли.
– Ты до сих пор считаешь, что мне нечему тебя научить?
– Нет! нет! – заскулила Колючка, беспомощно извиваясь – пронзительная боль скрутила каждый сустав вывернутой руки. – Я очень хочу учиться!
– Что ты выучила на первом уроке?
– Если тебя бьют, значит, заслужил!
Палец отпустили.
– Боль – лучший учитель, скоро сама увидишь.
Колючке удалось встать на колени. Она затрясла рукой, которая еще дергала болью, подняла взгляд – и увидела, что над ней стоит старый знакомец Бранд, с мешком за плечами и широкой улыбкой на лице.
Скифр тоже осклабилась:
– Что, смешно тебе?
– Немножко, – признался Бранд.
Скифр залепила затрещину и ему. Бранд пошатнулся и налетел спиной на столб, уронил мешок себе на ногу и глупо заморгал.
– Ты что, и меня драться учишь?
– Нет. Но ты тоже должен быть всегда готов к бою, понял?
– Колючка?..
Матушка протянула руку, помогая ей подняться.
– Что случилось?
Колючка демонстративно отказалась на нее опереться.
– А ты бы знала, если бы была рядом со мной, а не кормчего охмуряла.
– Боги мои, Хильд, у тебя сердце есть или нет?
– Отец называл меня Колючка, черт подери!
– Ах, отец, конечно, ему-то ты все простишь!
– Может, потому, что он уже умер?
Глаза матушки налились слезами – ну все как всегда.
– Иногда мне кажется, ты была бы счастлива, если бы я последовала за ним…
– Иногда мне кажется, что да, так и есть!
И Колючка взвалила на плечо рундук. Отцовский меч забрякал внутри, и она потопала на корабль.
– А мне нравится ее строптивый нрав, – услышала она за спиной голос Скифр. – Ничего, скоро мы направим эту злость в нужное русло.
Один за другим все взбирались на борт и ставили на место рундуки. К неудовольствию Колючки, Бранду досталось соседнее заднее весло: поскольку корабль сужался к корме, они сидели чуть ли не на коленях друг у друга.
– Не лезь мне под руку! – прорычала она.
Настроение было отвратное, что уж говорить.
Бранд устало покачал головой.
– Может, мне просто в море броситься, а?
– Отличная идея, валяй.
– Б-боги… – пробормотал Ральф со своего кормового мостика. – Я что, весь путь вверх по Священной буду слушать, как вы перекрикиваетесь, как мартовские коты?
– Очень похоже на то, – ответил за них отец Ярви.
Служитель покосился на небо. Над головой плотным ковром лежали тучи, Матерь Солнце угадывалась за ними бледным пятном.
– Плохая погода для того, чтобы проложить курс…
– Погода хреновая… – застонал Доздувой со своей скамьи где-то в середине корабля. – Хреновей не бывает…
Ральф надул щетинистые щеки и с шумом выпустил воздух:
– Эх, была бы щас рядом Сумаэль…
– И не только сейчас, а вообще… – тяжело вздохнул отец Ярви.
– А кто такой Сумаэль? – пробормотал Бранд.
Колючка пожала плечами:
– А мне, черт побери, откуда знать? Никто ж ничего не рассказывает!
Королева Лайтлин смотрела, как они отчаливают, положив ладонь на беременный живот. Потом она коротко кивнула отцу Ярви, развернулась и пошла обратно к городу, а за ней потянулись рабы, слуги и остальная свита. Команду они набрали из людей, нигде в одном месте подолгу не задерживавшихся, так что на причале вслед им махала лишь жалкая кучка провожающих. Среди них стояла и мать Колючки. По щекам ее текли слезы, и она махала им вслед до тех пор, пока причал не превратился в крохотное пятнышко, а башни Цитадели Торлбю в зазубринки на горизонте, и Гетланд скрылся в сером тумане над серой линией Матери Море.
Кстати. Чтоб вы знали, когда гребешь, смотришь назад. Всегда сидишь и смотришь в прошлое. А не в будущее. И всегда смотришь на то, что ты потерял, а не на то, что в дальнейшем приобретешь.
Колючка, конечно, делала хорошую мину при плохой игре – ну как всегда. Но хорошая мина – она плохо держится на лице, знаете ли. Ральф щурился на горизонт. Бранд равномерно поднимал и опускал весло. И если кто-нибудь из них и заметил, как она тайком утирает слезы, то ничего не сказал и правильно сделал.

Урок второй

Ройсток оказался вонючим и тесным лабиринтом деревянных лавок, которые громоздились одна на другую на крошечном гнилом островке в устье Священной. Кругом толкались и гомонили завывающие попрошайки, нагловатые наемники, грузчики с мозолистыми руками и медоточивые торгоцы. К шатким причалам швартовались десятки иноземных судов, полных иноземцев и иноземных грузов, все они закупали воду и провизию и сбывали товар и рабов.
– Будь я проклят, если щас же не выпью! – рявкнул Одда, когда «Южный ветер» со скрежетом ударил бортом о причал, а Колл спрыгнул на берег, чтобы ошвартовать ее.
– А не составить ли тебе компанию… – протянул Доздувой. – Но уговор – в кости я не играю, хоть режьте. Не везет и все.
Бранд мог бы поклясться: «Южный ветер» значительно потерял в осадке, когда этот малый спрыгнул на берег.
– Ты с нами, парень, или как?
Пойти с ними, конечно, хотелось. Такой путь по морю Осколков они осилили – умаялись до смерти, чуть не перегрызлись насмерть и не потопли. По правде говоря, надежды Бранда на удивительное плавание к дальним берегам остались просто надеждами, команда оказалась не дружной семьей, а натуральным гадючьим гнездом, где все с увлечением переплевывались ядом. Можно подумать, плавание – это такое состязание, в котором выигрывает только один…
Потому Бранд облизнулся, припомнив, как сладок был эль у Фридлиф. Затем увидел, как неодобрительно свел брови Ральф – и припомнил, как горек был эль, когда Бранд блевал им в канаве. И решил, что нет, лучше он будет пребывать в свете.
– Не, что-то неохота.
Одда аж сплюнул:
– Да что с тобой станет, с одной-то кружки!
– С одной – ничего, – мрачно заметил Ральф.
– Я как начну пить, так остановиться не могу, – покачал головой Бранд.
– К тому же у меня найдется для них занятие получше.
Скифр скользнула между Брандом и Колючкой и жестко прихватила обоих за шею:
– К оружию, мои лапульки. Вернемся к нашим урокам.
Бранд застонал. Драться? Сейчас? Нет уж! Особенно не хотелось становиться против Колючки: стоило ему поднять весло, как она пихала его под локоть, да еще насмехалась беспрерывно – видно, очень уж ей не терпелось отыграться. Да уж, команда – гадючье гнездо, а Колючка – самая ядовитая из этих ползучих гадин…
– Чтоб все вернулись к полудню! – проорал Ярви вслед разбредающейся по проулкам Ройстока команде.
Потом тихо сказал Ральфу:
– Если на ночь здесь встанем, обратно наших славных воинов не соберем… Сафрит, проследи, чтоб они там никого не убили. И друг друга не перерезали.
Сафрит как раз пристегивала к поясу кинжал величиной с меч, в красноречиво потрепанных ножнах.
– Человек, склонный к саморазрушению, всегда найдет способ убить или убиться.
– Вот и проследи, чтоб они ни об кого не убились.
– Есть какие-нибудь идеи, как это осуществить на практике?
– Ну ты ж у нас острая на язык как не знаю кто! Дерево уболтаешь, чтоб оно забегало!
Колл, вязавший узел, захихикал.
– А ежели острое словцо не поможет, пырнешь их чем поострее. А то я не знаю, как ты с кинжалом управляешься…
– Ну ладно, хотя ничего обещать не могу.
И Сафрит кивнула Бранду:
– Не давай моему сыночку лезть на мачту, ладно? А то он вокруг Смерти, как вокруг девки, увивается…
Бранд покосился на Колла, тот расплылся в хитрой ухмылке.
– Есть какие-нибудь идеи, как это осуществить на практике?
– Если бы! – фыркнула Сафрит, вздохнула и пошла в город.
А Ральф приказал несчастным, которым выпал жребий остаться на борту, скрести палубу.
Бранд выбрался на причал. После долгого плавания было непривычно и странно ступать по твердым доскам. Довольно постанывая, он потянулся – мышцы затекли от долгого сидения на скамье. Заодно получилось размять и ставшую коробом одежду – с нее обильно посыпалась соль.
Скифр же стояла, уперев руки в боки, и мрачно оглядывала Колючку:
– Ну что, грудь будем перевязывать?
– Чего?
– Если груди болтаются, как два мешка, это мешает в бою. Ну-ка…
Рука Скифр по-змеиному метнулась к груди Колючки, и та ахнуть не успела, как наставница чувствительно прихватила грудь:
– А, тогда ладно. У тебя болтаться нечему.
Колючка смерила ее злобным взглядом:
– Ну спасибо.
– Не благодари, мне платят за то, что я с тобой занимаюсь.
И старуха запрыгнула обратно на борт «Южного ветра». Бранд и Колючка остались на причале, друг против друга, деревянные мечи наготове. Бранд стоял спиной к городу, Колючка – к морю.
– Ну? Чего стоим, чего ждем? Чтоб орла с приглашением прислали? Деритесь!
– Где? Здесь?
И Колючка мрачно оглядела узкий, шириной в несколько шагов, причал между ними. Внизу поплескивала холодной водой о столбы Матерь Море.
– А где ж еще? Деритесь, говорю!
Зарычав, Колючка бросилась на противника. На причале не развернешься, поэтому вышло только пырнуть. А он, естественно, с легкостью взял удар на щит и пошел на нее, тесня шажок за шажком.
– Чего ты щекочешься? – гаркнула Скифр. – Бей его, бей!
Колючка лихорадочно искала брешь в защите, но Бранд держался настороже – и продвигался, продвигался вперед. Выталкивая ее к краю причала. Она кинулась на него с обычной свирепостью, щиты столкнулись, заскрежетали, но он был наготове: устоял и принялся таранить, налегая всем телом. Она рычала и плевалась, сапоги скребли по поросшим мхом доскам, Колючка колотила мечом, но разве так отобьешься…
В общем, дальше случилось неизбежное: с горестным криком она сверзилась с края причала и плюхнулась в гостеприимные объятия Матери Море. Бранд досадливо сморщился: купание не сделает ее добрее, а им еще год грести в паре…
До Калейва еще плыть и плыть, а после таких упражнений дорога казалась и вовсе нескончаемой…
Команда похохатывала, глядя на поединщиков. Колл, несмотря на материнский запрет, снова забрался на мачту и теперь восторженно улюлюкал со своей верхотуры. Скифр потерла виски большим и указательным пальцами:
– Плохо дело.
Колючка выбросила на доски щит и выбралась по облепленной ракушками лестнице сама. С нее капало, бледное лицо перекосилось от злости.
– Ты, похоже, расстроена, – заметила Скифр. – Считаешь, что с тобой поступили нечестно?
Колючка процедила сквозь зубы:
– Нечестно! Здесь слишком узко!
– Какая молодая, и какая умная!
И Скифр снова протянула Колючке деревянный меч:
– Попробуем еще раз?
Во второй заход ее спихнули в море еще быстрей. В третий она рухнула спиной на весла «Южного ветра» и долго среди них барахталась. В четвертый она треснула по щиту Бранда так сильно, что у меча отвалился кончик. После чего Бранд опять сбросил ее с причала.
А на пристани уже собралась веселая толпа зевак: кто-то из команды «Южного ветра», кто-то с других кораблей, несколько горожан, подтянувшихся, чтобы посмотреть, как купают в море упрямую девку. Словом, народ веселился и даже делал ставки на исход очередного поединка.
– Хватит! – взмолился Бранд. – Пожалуйста.
Для себя он видел только два выхода: скинуть ее в море снова и разозлить еще сильнее – или сигануть в море самому. Ни то, ни другое Бранду не улыбалось.
– Пожалуйста, говоришь? – взревела Колючка. – Да пошел ты знаешь куда?!
И снова встала в боевую стойку. Без сомнения, эта сумасшедшая продолжила бы драться и шлепаться в море до глубокой ночи, но Скифр не дала ей такой возможности: старуха надавила кончиком пальца на обломанный кончик меча Колючки и опустила его вниз.
– Думаю, ты достаточно повеселила добрых горожан. Ты сильная и крепкая девушка, спору нет.
Колючка гордо выпятила челюсть:
– Да уж посильней многих мужчин.
– Посильнее большинства парней на тренировочной площадке, это точно. Но…
Тут Скифр лениво ткнула в сторону Бранда:
– Какой урок ты извлекла из всего этого?
Ключка сплюнула на доски причала, умудрилась заплевать подбородок, гордо утерлась – и мрачно промолчала.
– Тебе что, так нравится вкус соли, что ты хочешь снова встать против него?
Скифр шагнула к Бранду и приобняла его за плечи:
– Посмотри на его шею. На его плечи. Какой урок ты извлекла из поединка?
– Что он сильнее.
Через борт «Южного ветра» перевесился Фрор, с тряпкой и бруском, которыми драил палубу, в руках. Надо же, раньше Бранд вообще не слышал, чтобы он разговаривал…
– Именно! – воскликнула Скифр. – И вот что я скажу: этот молчаливый ванстерец – опытный боец! Как ты получил этот шрам, голубчик?
– Это все северный олень, в смысле, олениха. Я ее доил, а она возьми да и ляг на меня сверху. Потом-то, конечно, она обо всем пожалела, а вот шрам остался…
Бранду показалось, что ванстерец подмигнул покалеченным глазом.
– Тоже мне подвиг, – проворчала Колючка, скривив губы.
Фрор лишь пожал плечами:
– Кому-то ж нужно оленей доить.
– Кому-то нужно мой плащ подержать.
И Скифр сорвала с себя лоскутный плащ и бросила его ванстерцу.
Оказалась, что она худая и гибкая, как хлыст, узкая в талии, как оса, и вся перетянута лентами, поясами и ремнями, и повсюду у нее торчат ножи и крючки, болтаются мешочки, отмычки, косточки, палочки, бумажки и штуки, назначения которым Бранд и вовсе не знал.
– Ну что, никогда бабу без плаща не видали? – гаркнула Скифр.
И выхватила из-за плеча топор.
Хороший такой топорик, с топорищем из темного дерева и тонким лезвием с «бородой». Замечательное оружие. По блестящей стали змеились какие-то странные письмена. Она подняла другую руку, подогнув большой палец и сжав остальные.
– Вот мой меч. Песни бы складывать об этом клинке, правда? Так вот, малыш, давай, попробуй столкнуть меня в море.
И Скифр… пришла в движение. Такого Бранд еще не видел: она шаталась, как пьяная, руки у нее болтались, как у куклы, а топор летал вверх-вниз, врезаясь в доски, разбрасывая щепки. Бранд наблюдал за ней поверх щита, пытаясь предугадать следующее движение, но куда там… Но он дождался, когда она широко размахнется топориком, и сделал осторожный выпад.
Как же быстро она двигается! Он промахнулся буквально на волосок, а она бросилась вперед, зацепила край щита лезвием топора, дернула в сторону, скользнула поверх держащей меч руки и резко ткнула ему в грудь сложенными пальцами. Он охнул и попятился.
– Ты убит, – сказала Скифр.
Лезвие топора сверкнуло, Бранд дернул щит вверх – поймать и отбить удар. Но удара не было. Вместо этого он дернулся и скривился – Скифр ткнула его пальцами в мошонку. Он глянул вниз – так и есть, ее рука там, под нижним краем щита! Скифр смотрела вверх и довольно скалилась.
– И снова убит.
Он попытался оттолкнуть ее, но с таким же успехом можно было попытаться оттолкнуть ветер. Она как-то сумела вывернуться, скользнуть мимо и ткнуть его пальцами прям под ухо. Бок отозвался жуткой болью.
– Убит.
Он попытался развернуться – она долбанула его ребром ладони по почкам.
– Убит.
Он крутанулся, скалясь, целясь мечом ей в шею – но ее уже и след простыл. Его прихватили за щиколотку, боевой клич перешел в хрип, его закружило, повело, и вот он уже валился с причала, как…
…как его прихватило за шею, и он едва не задохнулся.
Но и не упал.
– Убит. Ты самый мертвый парень в Ройстоке, малыш.
Скифр стояла, опираясь на каблук, сильно отклонившись в сторону, чтобы удержать равновесие – еще бы, ведь она подцепила его за воротник бородой топорика. Вот почему он не упал. И сейчас висел, совершенно беспомощный, над холодной водой. Зеваки молчали – наверное, тоже прибалдели от того, что выдала Скифр.
– Сила – не главное! Ты не станешь сильнее, а я – моложе, но победа – возможна! – процедила она, глядя на Колючку. – Двигаться нужно быстрее! Бить быстрее! Стойкость, ум – вот главное! Готовность к атаке! Драться без правил, бессовестно, безжалостно! Вот что главное! Поняла?
Колючка медленно кивнула. Она ненавидела занятия на тренировочной площадке. Ее бесило, что кто-то ее чему-то учит. Но схватывала она на лету.
– И что это здесь творится?
Это Доздувой подошел поближе и остановился, вытаращившись на трепыхающегося над водой Бранда.
– Тренируются! – охотно пояснил Колл с высоты мачты.
Парнишка играл медной монеткой, ловко переворачивая ее между костяшками пальцев.
– А ты чего так быстро вернулся?
– Да в кости продулся…
И гигант печально потер здоровенное предплечье, с которого исчезла пара серебряных запястий.
– Не везет мне, вот чего…
Скифр презрительно процедила:
– Раз в кости не везет – головой нужно думать. Это называется компенсация, да.
И она вывернула запястье, лезвие топора рассекло ворот Брандовой рубашки, и тот обрушился в холодную воду. Настала его очередь вылезать по скользкой лестнице. Его очередь стоять и отекать под презрительными взглядами толпы.
Оказалось, это гораздо неприятнее, чем смотреть на вылезающую и отекающую Колючку.
Ванстерец перебросил лоскутный плащ Скифр:
– Впечатляет.
– Прямо это!.. Колдовство какое-то!
И Колл подбросил монетку, но не поймал, и она, кувыркаясь, полетела вниз – в воду.
– Колдовство, говоришь? – Старуха выбросила руку и поймала монетку между большим и указательным пальцами. – Нет, малыш. Это не колдовство, а долгие тренировки, опыт и дисциплина. Возможно, когда-нибудь мне придется применить колдовство. Но будем надеяться, что до этого не дойдет.
И она высоко подбросила медный грошик, а Колл расхохотался, поймав его.
– Колдовство, дружок, слишком дорого обходится. Лучше без нужды к нему не прибегать.
Скифр набросила на себя плащ, хлопнув тканью, как крыльями.
– Стиль боя, которому тебя учили, – сказала она Колючке, – вот этот вот – стоять в строю со щитом, в кольчуге и с тяжелым мечом, в общем, он тебе не подходит. Не для тебя он.
Скифр потянула у нее из рук щит и отбросила к рундукам. Щит с грохотом обрушился на палубу, а она отчеканила:
– Драться будешь на легком оружии. И в доспехе полегче, чем прежний.
– И как мне стоять в щитовом строю без щита?
– Стоять? – У Скифр чуть глаза не вылетели от изумления. – Ты убийца, душа моя! Убийца не стоит – он постоянно в движении, как ветер, как гроза! Либо он мчится навстречу врагу, либо прочь от него, заманивая, навязывая стиль и место боя! Твоя цель – не стоять. Твоя цель – убить. Любой ценой.
– Отец мой был славным воином, и он всегда говорил…
– Где сейчас твой отец?
Колючка застыла с открытым ртом, потом нащупала что-то висевшее под мокрой рубашкой и медленно сомкнула над этой штукой пальцы.
– Убит.
– Ну и как, пригодились ему свои советы?
И Скифр перебросила ей топор. Колючка поймала его в воздухе, взвесила в руке, пару раз взмахнула им – в одну и в другую сторону.
– А что написано на лезвии?
– Там на пяти языках сказано: «В руках воина всякая вещь – оружие». Хороший совет, если хватает мудрости принять его.
Колючка хмуро кивнула:
– Хорошо. Я – гроза.
– Скорее, мелкая морось, – усмехнулась Скифр. – Но мы в самом начале пути, голубка.

Урок третий

Священная река.
Сколько раз Колючка, развесив уши, слушала отца – тот рассказывал о походах вверх по Священной и вниз по ее сестре, Запретной. Как горели его глаза, когда он шептал об отчаянных сражениях против странных народов, о том, как в горнилах кровавых битв выковывалась дружба, о несметных сокровищах, достававшихся храбрецам… И с тех самых пор она мечтала о том, что тоже пойдет в поход, и названия тех далеких мест звучали подобно колдовскому заклинанию, таинственно и завораживающе: верхние волоки, Калейв, Первогород…
Однако, как ни странно, в мечтах не нашлось места ни для стертых в кровь задницы и рук – а как же, веслом же целый день ворочаешь, – ни для роев кусачей мошкары, ни для тумана, такого густого, что легендарных земель вообще за ним не видать – не говоря уж о коварных топях и густых лесах, которых и в Гетланде, если честно, предостаточно.
– Я что-то надеялась, что будет веселее, – проворчала Колючка.
– Я тоже много на что надеялся, а оно вон как обернулось, – пробормотал в ответ Бранд.
Она, конечно, вовсе не собиралась прощать его – ни за то, как он ее раскатал и унизил в глазах королевы Лайтлин, ни за то, как купал ее в холодной воде Ройстокской гавани. Однако в этот раз она сурово посопела в ответ в знак согласия.
– Ничего, скоро начнется такое веселье, – сообщил Ральф, правя рулевым веслом, – что вы еще взмолитесь, чтоб скучней стало. Ежели живы останетесь, конечно.
Мать Солнце уже опускалась к вершинам деревьев, когда отец Ярви наконец-то приказал, что пора становиться на ночлег, а Колючка наконец-то смогла отложить весло – точнее, она просто бросила его Бранду на колени и принялась растирать саднящие ладони.
Сбившись в усталую, спотыкающуюся толпу, они вытянули корабль на берег за носовой конец. Под ногами хлюпало, непонятно было, где заканчивалась река и начиналась суша.
– Веток соберите для костра! – крикнула Сафрит.
– Сухих, небось? – поинтересовался Колл, попинывая гниющие на берегу коряги и прочий вынесенный рекой мусор.
– Сухой, он обычно лучше горит, чтоб ты знал.
– Колючка, а ты куда?
Скифр стояла, картинно опираясь на запасное весло. Лопасть его колыхалась высоко над ее головой.
– Днем ты принадлежишь Ральфу, а вот на рассвете и на закате – мне. Каждый светлый миг, пока не стемнело, мы должны использовать. Для тренировок.
Колючка покосилась на хмурое небо, низко нависшее над хмурой землей.
– Это светлый миг, по-твоему?
– А с чего бы врагам ждать утра? Они прекрасно могут пришить тебя ночью!
– Каким врагам?
Скифр многозначительно прищурилась:
– Для настоящего воина все люди враги.
Вот именно это Колючка обычно пыталась втолковать матери. С высокомерным таким видом. Однако слышать это от другого человека было не так уж весело.
– А когда ж отдыхать?
– В песнях о великих подвигах ты часто слышала, чтоб герои отдыхали?
Колючка как раз увидела, как Сафрит начала раздавать лепешки, и рот моментально наполнился слюной.
– Ну, они там по крайней мере едят!
– Тренировки на полный желудок ни к чему хорошему не ведут.
Даже Колючке уже совсем не хотелось драться – еще бы, за целый день так веслом намашешься… Однако она здраво рассудила: чем раньше они начнут, тем раньше закончат.
– Что мы будем делать?
– Я попытаюсь тебя ударить. А ты попытаешься избежать удара.
– Веслом?!
– А почему бы нет? Суть боевого искусства – это умение наносить удары и избегать их.
– Можно подумать, я без тебя всему этому научиться не смогу… – проворчала Колючка.
Она даже не ахнула, когда Скифр молниеносным движением вытянула руку и залепила ей пощечину. Привыкла, наверное.
– Тебя будут бить, а когда ударят, ты не должна ни споткнуться, ни потерять в темпе. И ты не должна сомневаться. Ты должна стать безжалостной. И бесстрашной.
Скифр опустила весло, лопасть закачалась перед Колючкиной грудью.
– Хотя я бы посоветовала уворачиваться. Если сумеешь.
Она, конечно, попыталась. Колючка уворачивалась, извивалась, отпрыгивала, откатывалась, потом спотыкалась, пошатывалась, оскальзывалась и оступалась. Поначалу она надеялась не только увернуться от весла, но и добраться до Скифр, потом обнаружила, что увернуться куда как непросто, и все силы уходили на убегание и отпрыгивание. Весло настигало ее везде: лупило по голове, по плечам, тыкало в ребра, в живот. Она рычала, охала и орала, а когда Скифр подсекла ей ноги, полетела кувырком.
От запаха приготовленной Сафрит еды урчало в животе, команда сидела у огня, подставляя пальцы теплу, ела и пила в свое удовольствие. Время от времени кто-то приподнимался на локте, чтоб посмотреть и похихикать, кто-то уже принимал ставки на то, как долго она продержится. К тому времени, как солнце окончательно село и на западе растеклось водянистое сияние заката, Колючка вымокла до нитки и перепачкалась в грязи с ног до головы. Синяки и ссадины жутко болели, а дыхание вырывалось из груди с натужным хрипом.
– Хочешь, дам шанс отыграться? Хочешь меня ударить? – спросила Скифр.
Да уж, если уж браться за весло после целого дня на скамье, то только для того, чтобы от души треснуть Скифр. Колючка с радостью уцепилась за это предложение.
Но у старухи были другие планы:
– Бранд, а принеси-ка мне вот тот прут.
Он выскреб миску, встал, поправил на плечах одеяло и, все еще облизываясь, что-то принес ей. Прут оказался здоровенной дурой кованого железа, длиной с обычный меч, но раз в пять тяжелее.
– Большое спасибо, – с убийственным сарказмом в голосе сказала она.
– А что я могу поделать?
Вот с точно таким же лицом он смотрел на то, как тогда, в Торлбю, на берегу моря Хуннан выставил против нее троих парней. И разбил все ее надежды.
– А ты никогда ничего не можешь поделать.
Возможно, это было нечестно, но ей не хотелось быть честной. Наверное, потому что с ней тоже никто честно не поступал. Никогда.
Тут он наморщил лоб и открыл было рот. А потом вдруг передумал и пошел обратно к костру, сильнее запахнув одеяло на сгорбленных плечах.
– Ну да! – крикнула она вслед. – Отошел и на место сел! Вот так всегда!
Подколка никакая, понятное дело, ведь именно этого она от Бранда и хотела.
Скифр навесила на руку щит:
– Ну так как? Ударь меня.
– Вот этим?
Проклятая палка весила незнамо сколько.
– Я бы лучше веслом…
– Помнишь, что я говорила? Для воина любая вещь – оружие!
И Скифр постучала Колючке по лбу:
– Все что угодно может стать оружием. Земля под ногами. Вода. Вон тот камень. Голова Доздувоя.
– Чего? – прорычал гигант, поднимая взгляд.
– Эт точно, башка у него страшней палицы! – заметил Одда. – Твердая, как камень, и без мозгов!
Кто-то засмеялся, но Колючке было не до смеху. Словно они на каком иноземном языке говорили – до нее ничего не доходило. Она стояла и взвешивала в руке длинную железяку.
– Так что вот. Сейчас это твое оружие. К тому же так ты станешь сильнее.
– Ты ж сказала, что силой мне врага не победить.
– А если будешь слабой, тем более не победить. Будешь двигаться с этим прутом так быстро, что сможешь меня достать, значит, мечом будешь бить вообще молниеносно. Начинай.
И Скифр широко раскрыла глаза и, издевательски подражая голосу Колючки, пропищала:
– Или это нечестное задааание?
Колючка стиснула зубы сильнее, чем обычно. Встала поустойчивее. И с ревом бросилась в атаку. Да уж, ничего красивого в этой схватке не было. Пара замахов – и рука вспыхнула болью, от шеи до кончиков пальцев. Прут тянул ее за собой, ее заносило, как пьяную, и Колючка осыпала беспорядочными ударами землю, взрывая грязь, а однажды даже угодила железкой в костер. Взвилась туча искр, команда испустила согласный вопль – не ожидали.
Скифр танцевала в своей обычной полупьяной манере, легко ускользая от неуклюжих ударов Колючки, ее проносило мимо, время от времени старуха отпихивала железку щитом и выкрикивала команды, которые Колючка не то что не могла исполнить – она даже понимать-то их не всегда понимала:
– Не навязывай оружию свою манеру! Следуй за ним! Задействуй запястье! Локоть подбери! Оружие – одно целое с тобой! Нет, наискось, наискось, вот так! Нет, плечо выше! Ноги шире! Стой на земле! Ногами в нее упирайся! Ты – королева этой грязюки! Она вся твоя! Еще раз! Нет. Еще раз. Нет. Еще раз. Нет, нет, нет, нет. Нет!
Колючка визгнула от злости и отшвырнула железяку, Скифр заорала на нее в ответ, долбанула щитом и повалила на землю.
– Будь всегда наготове! Расслабишься – тут же погибнешь! Поняла?
– Поняла! – прошипела Колючка сквозь стиснутые зубы.
Рот наполнялся кровью.
– Вот и отлично. А теперь посмотрим, может, твоя левая рука работает задорней, чем правая.
К тому времени как Скифр с неохотой объявила перерыв, Отче Месяц уже улыбался с небес, а лягушки завели свою нестройную песню. Кое-то нес стражу, а остальная команда уже дрыхла без задних ног, завернувшись в одеяла, шкуры зверей и овец, а самые удачливые – в мешки из тюленьей кожи. Над лагерем стоял мощный храп, в красном свете угасающих угольев поднимался над спящими пар их дыхания.
Сафрит сидела, скрестив ноги, у огня, Колл спал, положив голову ей на колени. Она поглаживала его по соломенным волосам, у мальчишки подрагивали во сне веки. Сафрит протянула ей миску:
– Вот, оставила тебе.
Колючка опустила лицо, изо всех сил пытаясь не разреветься. Презрению, боли, гневу она могла противостоять, но эта нежданная доброта разоружила ее совершенно. Из горла вырвался жалобный всхлип.
– Все будет хорошо, – сказала Сафрит, похлопав ее по колену. – Вот увидишь.
– Спасибо, – прошептала Колючка, яростно вытирая слезы.
И принялась запихивать холодную похлебку в рот, жадно облизывая пальцы.
Ей показалось, как сверкнули во тьме глаза Бранда, и он отпихнул в сторону Одду – тот мяукнул, как котенок, в беспокойном сне, а потом откатился в сторону. К тому времени Колючка была бы счастлива уснуть даже среди трупов, поэтому она обвалилась на землю, все еще сохранявшую тепло Брандова тела, как была, в сапогах.
И она уже почти уснула, когда Скифр подошла и ласково подоткнула под нее одеяло.

Гнев Божий

Дальше потянулась нескончаемая череда одинаковых дней: весло в руках, скрип обшивки, вода плещется о борта «Южного ветра», зубы стиснуты, налегаем на весло, Ральф, прищурившись, смотрит на реку, они идут вверх по течению, отец Ярви стоит, заложив руки за спину, покалеченная рука стиснута в здоровой, Колл донимает всех вопросами, Сафрит ругается, у костра травят байки, на покрытых шрамами лицах играют отблески огня, Скифр бормочет, отдавая приказы, звон, ворчание и стук – Колючка тренируется, а он, Бранд, медленно засыпает.
Не сказать, чтоб он стал лучше к ней относиться, нет. Но его восхищало, как она держится. Что дерется, несмотря на то что шансов победить нет, что встает всякий раз после того, как ее укладывают на землю. Это и есть мужество. Вот бы ему такое.
Время от времени они приставали у деревенек, в которых люди жили сами по себе, ни под чьей рукой. Крытые дерном хижины рыбаков в излучинах реки, плетеные шалаши пастухов, ютившихся там со своей скотиной, в тени деревьев молчаливого леса – по сравнению с ними их с Рин халупа казалась натуральным дворцом. Воспоминания вызывали острую тоску по дому, и Бранд стыдился того, что совсем размяк. Отец Ярви выторговывал у местных молоко, эль и живых, мекающих коз, и говорил он на всех языках звериных и человеческих, а вот улыбок он им не выменял. Ибо улыбку – ее не купишь, а их сюда, на берега Священной, как-то не завезли.
Иногда попадались навстречу корабли, идущие на север, и на одних команда смотрела сурово и настороженно, а с других их окликали, обмениваясь осторожными приветствиями. Но всех их Ральф провожал внимательным взглядом и не отпускал глазами до тех пор, пока чужой корабль не скрывался вдали. И не выпускал при этом из руки свой черный снаряженный лук – здоровенную такую штуковину чуть ли не в рост человека величиной, сделанную из острых рогов какого-то зверя, которого Бранд никогда не видел и, признаться, не горел желанием встретить.
– А они вроде с нами по-доброму… – заметил он после того, как они разминулись с кораблем, команда которого не смотрела волком.
– Стрела, выпущенная с улыбкой, убьет тебя так же само, – отрезал Ральф, опуская свой гигантский лук на палубу рядом с рулевым веслом. – Некоторые ладьи возвращаются домой с добычей, а некоторые – пустыми, и им бы очень пригодилось разграбить, к примеру, на обратном пути груженный товаром корабль, а парочку молодых красивых ребят, что сидят на задних веслах, продать в рабство.
Колючка дернула головой в сторону Бранда:
– Они только одного молодого красивого на этом корабле найдут.
– Ты б тож ничего была, если б не хмурилась, – заметил Ральф.
Колючка в ответ нахмурилась и скривилась так, что страшно смотреть стало, – впрочем, того она и добивалась.
– Верно, это из-за служительского знака на носу – боязно им соваться, – сказал Бранд, засовывая свой топор обратно к рундуку.
Колючка фыркнула, вдвигая меч в ножны:
– Думаю, это из-за того, что мы при оружии.
– Точно, – согласился Ральф. – Даже законопослушные люди подчас забывают о своей законопослушности, оказываясь в пустошах, где закона нет. Общину уважают не во всякой земле. А вот сталь – во всякой. А хороший у тебя меч, Колючка.
– Отцовский.
И, подумав с мгновение, она передала меч кормчему.
– Видать, славный был воин.
– Избранный Щит, – сказала Колючка, раздуваясь от гордости. – Это из-за него я в воины пошла.
Ральф одобрительно оглядел клинок, за которым, судя по виду, отлично ухаживали, а потом мрачно глянул на навершие – бесформенный кусок железа, неопрятный и непонятно зачем туда приваренный.
– Это ж не родное навершие, я правильно понимаю?
Колючка отвернулась и долго смотрела на проплывающий за бортом густой лес. На скулах ходили желваки.
– У него получше было, да. Но сейчас оно висит на цепи Гром-гиль-Горма.
Брови Ральфа поползли вверх, повисло неловкое молчание. Потом он отдал меч:
– Ну а у тебя, Бранд, как? Отец тоже воевал?
Бранд отвернулся к другому берегу и долго смотрел на цаплю, которая вышагивала по мелководью.
– Ну, по морде мог дать, ага.
Ральф громко выдохнул и покашлял: понял, мол, проехали.
– Ну, за весла, ребяты!
Колючка сплюнула за борт, налегая на весло:
– Как же меня это задрало… клянусь, вернемся в Торлбю – за весло больше не сяду, хоть режьте меня.
– Один мудрый человек как-то посоветовал мне: один раз – один взмах.
Отец Ярви оказался как раз за их спинами. Сидеть на кормовом весле – дело малоприятное, а самое неприятное – это что никогда не знаешь, кто тебе через плечо заглянет.
– А вы большой знаток этого дела, как я погляжу… – пробормотала Колючка.
– Еще бы! – И Ральф наподдал ногой по ее веслу, и она аж подскочила на скамье. – Молись, чтоб тебе никогда не пришлось стать таким знатоком, как он!
– Да оставь ее в покое, – и отец Ярви улыбнулся, потирая свое иссохшее запястье. – Трудно быть Колючкой Бату. А дальше будет еще труднее.
Священная сузилась, и лес тесно обступил их с обеих сторон. Деревья стали выше и старше, и в медленно текущей воде полоскались извитые корни, а над головами тянулись кривые уродливые ветки. Так что пока Скифр гонялась за Колючкой с веслом, остальные свернули парус и убрали мачту, уложив ее между рундуками на козлы. Коллу не на что стало влезать, поэтому он принялся вырезать на ручке ножа. Бранд ожидал увидеть какие-то детские потуги на художество, но с удивлением обнаружил фигурки зверей, растений и воинов, переплетенные в сложном узоре.
– У твоего сына талант, – сказал он Сафрит, когда та притащила воду.
– И не один, – согласилась она, – но он слишком непостоянен. То одно его занимает, то другое.
– А почему ее назвали Священной? – проворчал Колл, забросив резьбу и уставившись на реку – нож он небрежно крутил между пальцев, тут же позабыв о недавнем занятии. Видать, матушка его знала, о чем говорила. – Ничего особо священного я в ней не вижу.
– Слыхал я, что на ней – особая благодать Единого Бога, – просипел Доздувой.
Одда заломил бровь, обведя рукой чащобу по обоим берегам:
– Это что, по-твоему, похоже на благодатное место?
– Эльфы знали истинные имена этих рек, – уронила Скифр, которая удобно устроилась на наваленных мешках, прямо как в собственной кровати. – Мы называем их Священная и Запретная, но эти неуклюжие человеческие имена не передают истинного значения.
Стоило упомянуть эльфов, как от общего хорошего настроения не осталось ни следа: Доздувой забормотал молитву Единому Богу, а Бранд осенил грудь святым знамением.
А вот Одда особым благочестием не отличался:
– Да ссал я на этих эльфов!
И он спрыгнул со своего рундука, спустил штаны и пустил длинную желтую струю поверх леера. Кто-то заржал, кто-то выругался: некоторых забрызгало.
Одному втемяшилось справить малую нужду – и тут же нашлись последователи. И вот уже Ральф с трудом удерживал корабль на стремнине, потому что команда выстроилась по бортам, выставив на всеобщее обозрение волосатые задницы. Колючка втянула весло – то есть кинула его Бранду на колени – и спустила штаны, открывая длинное, белое, мускулистое бедро. Смотреть было незачем, а не смотреть – невозможно, и в конце концов Бранд изо всех сил скосил глаза. Колючка скользнула вверх и вывесила задницу с борта корабля.
– Поистине, удивительное зрелище! – воскликнул Одда, когда сел обратно.
– Как я ссу, что ли?
– Да нет, что ты сидя! Я, честно говоря, думал, что у тебя точно член между ног.
Кое-кто на скамьях засмеялся.
– Я то же самое думала о тебе, Одда.
Колючка подтянула штаны и застегнула пояс.
– Глянь-ка, мы оба разочарованы.
Вот тут все заржали так заржали. Колл восторженно заулюлюкал, Ральф одобрительно заколотил по кормовой голубке, а Одда хохотал громче всех, закидывая назад голову и показывая подпиленные острые зубищи. Сафрит одобрительно похлопала Колючку по плечу. А та, довольно улыбаясь, шлепнулась обратно на рундук. Тут Бранд подумал: а что, Ральф-то прав. Когда улыбается, она очень даже ничего…
Тут с реки налетел шквал, и Одда с теми, кто сидел рядом, вымокли до нитки. Небо темнело, Та, что Поет Ветер, наслала на корабль холодную песню, и та завихрилась вокруг «Южного ветра», перебирая рябью спокойную поверхность Священной, бросая волосы на лицо. В воздух поднялась туча мелких белых птиц – тысячи их хлопали крыльями, метались и кувыркались в набухшем фиолетовом небе.
Скифр сунула руку под лоскутный плащ и долго перебирала руны и амулеты и прочие талисманы, висевшие у нее на шее.
– Плохое предзнаменование.
– Буря надвигается, – пробормотал Ральф.
– Я видала, как из такой тучи валится град величиной с женскую голову.
– Причаливаем? – спросил отец Ярви.
– Вытаскиваем корабль на берег, переворачиваем и прячемся под него.
Скифр не отрывала глаз от туч, подобно воину, пристально следившему за передовым отрядом врага.
– И побыстрее.
Они вытащили «Южный ветер» на ближайшую галечную отмель. Бранд морщился – холодный ветер крепчал, капли дождя расплющивало на лице.
Сначала они стащили вниз мачту и парус, потом припасы и рундуки, оружие и щиты. Бранд помог Ральфу снять носовые фигуры – они аккуратно работали колотушкой и клиньями. Потом бережно завернули их в промасленную ткань. А Колл помогал Колючке закрепить весла – чтоб за них, как за ручки, приподнять корабль. Отец Ярви отпер замки на цепях, крепивших к палубе обитый железом сундук, и Доздувой с трудом – аж вены на шее взбухли – взвалил его на плечо. Ральф указал место, тут же прикатили и установили вокруг наваленного снаряжения шесть крепких бочонков, а Одда, справно орудуя лопатой, выкопал две ямы – чтобы туда, как в пазы, вошли нос и корма корабля.
– Поднимаем! – проревел Ральф, и Колючка, счастливо улыбаясь, сиганула через борт.
– Я смотрю, ты прям счастлива, а? – удивился Бранд и тут же охнул, соскользнув в ледяную воду.
– По мне, так лучше корабль, даже десять кораблей, поднять, чем тренироваться со Скифр!
Дождь полил сильнее, так что сразу стало все равно, на суше ты или в воде, все промокли, с бород и волос текла вода, одежда липла к телу, на напряженных лицах выступил пот.
– Не садись на корабль, который не можешь поднять! – гаркнул Ральф. – Взяли! Подняли! Выше! Выше!
Каждой команде отвечал хор ворчания, сопения и стонов. Каждый мужчина и каждая женщина тянули корабль изо всех сил: сухожилия натянулись, как струны, на шее Сафрит, Одда оскалился, как дикий зверь, и даже отец Ярви работал здоровой рукой.
– Переворачиваем! – заревел Ральф, когда они вытащили корабль из воды. – Но нежненько! Как девушку переворачиваем, не как кастрюлю!
– А ежели как девушку меня поцелуют? – выкрикнул Одда.
– Я тя кулаком поцелую, – выдохнула Колючка сквозь стиснутые зубы.
Стало темно, как в сумерках, и Тот, кто Разговаривает Громом, заворчал вдалеке. Они перевернули «Южный ветер», и нос с кормою глубоко вошли в болотистую землю. И тогда они взялись за борта, и понесли его на берег, меся землю сапогами, превращая ее в скользкую грязь.
– Осторожней! – кричал отец Ярви. – Полегоньку, полегоньку! Немного в сторону, правь на меня! Так! Опускай!
Они опустили корабль на бочки, а Одда заорал и затряс ладонью – прищемил, но обошлось без дальнейших потерь и увечий. «Южный ветер» лежал килем вверх, прочно закрепленный и неподвижный. Вымокшие, измученные и несчастные, они забрались под корпус корабля и сбились в кучку в темноте.
– Отлично поработали, – сказал Ральф, и голос его отозвался странным эхом. – По мне, так мы еще можем сбить команду из этой толпы дурней и увальней…
И он фыркнул, и смех его подхватили, и вскоре все уже хохотали, хлопали друг друга по плечам и обнимались, потому что знали: поработали и впрямь на славу, плечом к плечу, и общий труд связал их новыми узами.
– Добрый дом из него вышел, – одобрительно похлопал Доздувой по доскам корпуса над головой.
– И я благодарен за этот кров – собачья ж погода, – добавил Одда.
Дождь уже вовсю колотил по доскам, с леера, ставшего стрехой крыши, потоками лилась вода. Гром заурчал совсем рядом, и между бочонками завыл ледяной ветер. Колл прижался теснее, и Бранд положил ему руку на плечи – он так всегда Рин успокаивал, когда они были совсем маленькими и скитались без крыши над головой. Еще он почувствовал, как с другого боку костлявым плечом прижалась Колючка, вон она как дышит тяжело, и он хотел положить руку на плечи и ей, но потом передумал: а ну как и вправду кулаком по роже двинет?..
Может, ему и впрямь надо было не молчать, а сказать правду. Что это он все рассказал отцу Ярви. И что из-за этого потерял место на ладье. Может, она б тогда перестала пихаться веслом. Или хотя бы не лаялась так обидно!
Но, знают боги, он не по этому делу – трудно ему вот так вот взять и что-то сказать. И, знают боги – причем еще лучше, чем про него, что Колючке тоже трудно вот так вот просто взять и сказать что-то. Ну и потом, дело прошлое, а ворошить прошлое – ну его… ну и потом, разве это называется творить добро – вот так вот взять и объявить, что она у него в долгу?
Потому-то он и молчал, и ее плечо упиралось в его плечо, а потом он почувствовал, как она вздрогнула – что-то тяжелое ударило в корпус корабля.
– Град, – прошептала Скифр.
Стук стал громче, потом еще громче, и вот уже по доскам бабахало, как топором по щиту, и все боязливо поглядывали вверх, или прижимались к земле, или закрывали головы руками.
– Вы только гляньте на это.
И Фрор поднял и показал всем каменюку, что закатилась под корабль – здоровенный, торчащий сколами и неровностями кусок льда величиной с кулак. Там, снаружи, совсем смерклось, но Бранд видел, как огромные градины перепахивают влажную землю, подскакивают и катятся в разные стороны.
– Думаешь, боги прогневались на нас? – испугался Колл.
– Это просто замерзший дождь, – объяснил отец Ярви. – Боги ненавидят тех, кто не думает наперед, и помогают тем, у кого есть хорошие друзья, добрые мечи и здравый смысл. Так надо беспокоиться не о том, что могут сделать боги, а о том, что ты можешь сделать сам. Вот такой совет я дам тебе, Колл.
И все равно, вокруг многие стали молиться. Он бы и сам был не прочь, но у него с богами как-то все время не складывалось. Скифр, кстати, подвывала аж на трех языках, причем ни одного из них Бранд не понимал.
– Ты молишься Единому Богу или многим? – спросил он.
– Да всем понемногу. И рыбобогу банья, и древесным духам шендов, и великому восьмирукому Топалу алюков – они считают, что он сожрет мир в конце времен… А что, лишних друзей не бывает, как ты считаешь?
– Ну… да, наверное…
Доздувой выглянул из-под корабля и грустно помотал головой:
– Я стал поклоняться Единому Богу, потому что ее служители сказали: она принесет мне удачу.
– Ну и как, принесла? – спросил Колл.
– Да пока не особо, – ответил здоровяк. – Но, может, это от того, что я проявил недостаточно рвения.
Одда сплюнул:
– Единому Богу как ни поклонишься – все не подходит, еще ниже надо.
– В этом она весьма схожа с бабушкой Вексен, – пробормотал Ярви.
– А ты кому молишься? – тихонько спросил Колючку Бранд.
Потому что ее губы шевелились, пока она держалась за что-то висевшее на шее.
Он увидел, как блеснули ее глаза, когда она к нему повернулась:
– Я не молюсь.
– А почему?
Она помолчала. Потом ответила:
– Я молилась за моего отца. Каждое утро и каждый вечер, каждому богу, имя которого я знала. Дюжине этих ублюдков. И он все равно погиб.
Она отвернулась и отодвинулась, и между ними образовалась темная пустота.
Снаружи свирепствовала буря.

Всегда готов

– Боги… – прошептал Бранд.
По обоим берегам реки вздымались эльфийские руины: нависали над водой башни, громоздились каменные кубы и плиты, блестело под белесым солнцем эльфийское стекло.
Здесь Священная разливалась настолько широко, что казалась озером, из отмелей торчали, подобные обломанным зубам, развалины, железные балки, как скрюченные пальцы, тянулись к небу. Все затянуло зеленой сетью ползучих растений, среди руин проросли молодые деревья, отовсюду лезли старые, густые кусты ежевики. Птицы молчали, даже насекомые не гудели над гладкой, как черное стекло, водой, только от весел оставалась рябь и круги, и с каждым ударом Колючка ежилась: отчего-то казалось, что за ними следят. Из каждого мертвого окна.
Всю жизнь ей говорили: держись подальше от эльфийских руин. Вот тут даже отец с матерью соглашались. Моряки ежедневно рисковали, идя слишком близко к Гетландскому берегу, – лишь бы обогнуть подальше заколдованный остров Строком, куда Община запретила высаживаться. Ибо там человека поджидают болезнь и смерть, и кое-что похуже смерти, ибо эльфы владели магией настолько сильной, что сумели расколоть Бога и уничтожить мир.
И вот они плывут, сорок человечков на деревянной скорлупке, мутят веслами воду среди эльфийских руин, величественней которых Колючка в жизни не видела.
– Боги, – снова пискнул Бранд, оглядываясь через плечо.
Впереди был мост. Если, конечно, можно назвать такую громадину мостом. Раньше он перекрывал реку одним невозможным, головокружительным в своей длине пролетом – тонкая лента его висела между двумя величественными башнями, рядом с которыми высоченный шпиль цитадели Торлбю казался игрушечным. Но мост обрушился столетия назад, и каменные глыбы величиной с дом повисли на перепутанных металлических тросах. Одна из них тихонько покачивалась и все поскрипывала, поскрипывала, пока они проплывали под ней…
Ральф вцепился в кормовое весло и таращился, раскрыв рот, на нависшую над ним громадину башни. Даже пригнулся немного, словно бы боялся, что она обвалится и погребет под собой крохотный корабль с муравьишками-людьми на борту.
– Да уж, если надо вспомнить, какой ты на самом деле маленький, это то самое место… – пробормотал кормчий.
– Это же город, целый город, – прошептала Колючка.
– Эльфийский город Смолод.
Скифр расположилась на корме, рядом с рулевым веслом. Старуха тщательно рассматривала ногти, словно бы эльфийские развалины, подавляющие размером разум и сердце, не заслуживали ее внимания.
– Во времена до Разрушения Божьего тысячи эльфов жили здесь. Тысячи тысяч. И здесь горело множество огней, зажженных их магией, и воздух полнился пением их машин и дымом из огромных печей и кузниц.
Она горько вздохнула.
– Все погибло. Все кануло в прошлое. И так случается со всем – великим и малым. Смерть – вот единственное, что ждет нас всех без изъятия…
Над водой виднелся погнутый металлический лист на ржавых стойках. Он был весь расписан – какими-то стрелками, словами, выведенными крупными эльфийскими буквами. Краска облупилась, но все равно это выглядело как предупреждение об опасности, хотя какой, Колючка сказать не могла.
Ральф бросил за борт щепку, проследил, как она уплывает – прикидывал, с какой скоростью они идут. Потом сдержанно кивнул. В этот раз ему даже не понадобилось подбадривать – в смысле, материть – команду, все и так гребли резво. Казалось, корабль ожил и заговорил: команда шепотом молилась, ругалась и хваталась за талисманы, и все это на дюжине языков. А вот Скифр, обычно накоротке со всеми богами, не терявшаяся ни в какой ситуации, на этот раз решила оставить небеса в покое и молчала.
– Оставьте ваши молитвы на потом, – заметила она. – Здесь безопасно.
– Безопасно? – охнул Доздувой, хватаясь за священный знак у себя на груди.
И отпустил весло, которое тут же треснулось о весло соседа.
– Я эльфийские руины вдоль и поперек облазила. За это хорошо платили.
– Некоторые сказали бы, что ты еретичка, – заметил отец Ярви, поглядывая исподлобья.
Скифр улыбнулась:
– Ересь и прогресс очень схожи. У нас на юге нет служителей, никто не лезет в такие дела. А богачи охотно раскошеливаются, если привезти им пару эльфийских реликвий. У Императрицы Теофоры, кстати, их приличная коллекция. Но из руин на юге уже все растаскали, подчистую. А вот развалины на берегах моря Осколков – вот тут есть что поискать. Они стоят нетронутые, некоторые – со времен Разрушения Божьего. А уж что там можно отыскать…
И она поглядела на окованный железом сундук, намертво прикованный цепями к мачте. Колючка тут же припомнила шкатулку и то, как та светилась. Наверняка в сундуке что-то, извлеченное из запретных подземелий вот такого мертвого города… И в той штуке заключена магия, страшная, способная уничтожить мир… Колючку аж передернуло от этой мысли.
А Скифр улыбнулась еще шире:
– Если хорошо подготовиться, в эльфийских городах менее опасно, чем в человеческих.
– Говорят, что ты ведьма.
И Колл сдул стружку с дощечки, на которой что-то вырезал, и поднял взгляд.
– Да что ты?
И Скифр так широко распахнула глаза, что вокруг радужки белки показались.
– Знаешь, когда люди «говорят», очень трудно различить правду и ложь, так тесно они сплетаются…
– Ты ж сама говорила, что умеешь колдовать.
– Говорила. И да, – я могу причинить много вреда – и гораздо меньше пользы. Вот такое оно, колдовство.
– А можешь что-нибудь показать, а?
Скифр презрительно фыркнула:
– Ты молод и безрассуден и не знаешь, о чем просишь, мой мальчик.
Они шли в тени высоченной стены, основание которой уходило в реку, а обрушенная верхняя часть топорщилась спутанными металлическими прутьями. Вверх уходили ряды окон, похожих на пустые глазницы.
– Те, кто возвел этот город, обратились в прах и ничто. Когда сильно рискуешь, платишь страшную цену. Всегда приходится платить, всегда. Имена скольких богов тебе известны?
– Да всех! – гордо ответил Колл.
– Тогда молись всем им сразу, чтобы никогда не увидеть колдовства.
И Скифр мрачно посмотрела на Колючку:
– Сапоги сними.
Та заморгала:
– С чего бы это?
– Ты долго гребла, заслужила отдых.
Колючка поглядела на Бранда, тот лишь пожал плечами. Они втащили весла внутрь, и Колючка стащила с себя сапоги. Скифр сбросила плащ, свернула его и повесила на рулевое весло. Затем вытащила свой меч. Колючка никогда не видела его обнаженным – а он оказался длинным и тонким, с изящным изгибом, и Матерь Солнце сверкала на его смертоносном лезвии.
– Готова ли ты, моя голубка?
И тут стало понятно, что с этим заслуженным отдыхом что-то не так.
– К чему готова? – тоненько пискнула Колючка.
– Воин всегда готов. Или он погибает.
Видимо, инстинкт подсказал Колючке вскинуть весло – клинок меча Скифр врезался в него ровно между ладонями.
– Ты рехнулась! – визгнула она, пятясь.
– Ты не первая мне это говоришь.
Скифр сделала выпад влево, выпад вправо, Колючке пришлось перепрыгнуть через лежавшую на козлах мачту.
– Я сочту это за комплимент.
И Скифр оскалилась в улыбке и принялась полосовать мечом воздух; гребцы испуганно пригибались.
– Все, что тебе говорят, считай за комплимент, тогда тебя невозможно оскорбить!
Она прыгнула снова, Колючке пришлось нырнуть под мачту, дыхание рвалось из груди, над головой свистнуло, удар, свистнуло, удар – Скифр пару раз рубанула мачту.
– У меня ж там резьба! – заорал Колл.
– А ты вокруг зарубок режь! – гаркнула в ответ Скифр.
Колючка запнулась за цепи, которыми к мачте был прикован сундук, и рухнула к Одде на колени. Тут же выдрала из скобы его щит, держа двумя руками, приняла удар, но Скифр выдрала щит и пинком опрокинула ее на спину.
Колючка нащупала бухту каната и швырнула ее в лицо старухе, дернулась было за мечом Фрора, но тот шлепнул ее по руке:
– Свой бери!
– Он в рундуке у меня! – пискнула она, перекатившись под веслом Доздувоя.
Спряталась ему за спину и осторожно выглянула из-за плеча.
– Спаси боже! – ахнула она, когда Скифр ткнула клинком в волоске от ребер Доздувоя – с одного боку, потом с другого, оставив дырку ему в рубашке. Колючка в отчаянии увернулась раз, другой, но бежать было уже почти что и некуда: резная ограда кормы и отец Ярви, с благосклонной улыбкой наблюдавший за представлением, были уже рукой подать.
– Прекрати! – заорала Колючка, выставив вперед дрожащую руку. – Пожалуйста! Дай мне шанс!
– А что, берсерки Нижних земель прекращают драться, если их просят враги? Остановится ли Яркий Йиллинг, если ты скажешь «пожалуйста»? И много ли шансов дает противникам Гром-гиль-Горм?
Скифр сделала еще один выпад, Колючка отпрыгнула. Пробежала мимо Ярви, замерла на мгновение, раскачиваясь на верхней планке, а потом, в полном отчаянии, сиганула на переднее весло. Оно прогнулось под ее тяжестью, гребец отчаянно пытался держать его ровно. Она неуверенно шагнула на следующее, босые ноги отчаянно цеплялись за скользкую древесину, руки она растопырила, пытаясь удержать равновесие. Засомневаться, задуматься значило умереть. И она прыгала, быстро-быстро, с весла на весло, вода посверкивала внизу, весла скрипели и стучали, а веселые крики команды звенели в ушах.
Она издала торжествующий вопль – как же здорово! Вот так, безрассудно, глотая ветер бежать – как здорово! Про то, как с весла на весло прыгают, рассказывали и пели в песнях, но редко кто решался на такое. Однако недолго она торжествовала. У «Южного ветра» всего шестнадцать весел по борту, и они, увы, кончались. Вот и последнее, вот Бранд тянет к ней руку, перегнувшись через борт, рука дрожит от напряжения, она, ни на что не надеясь, цапнула, он ухватил ее за рукав…
И тут ей треснули веслом по ребрам, рукав разорвался, и она с брызгами обрушилась в реку. И вынырнула среди пузырьков и пены.
– Неплохо, неплохо! – сообщила Скифр, стоявшая у рулевого весла в обнимку с Ральфом. – А плавание – упражнение получше гребли! Мы остановимся на ночлег в нескольких милях впереди! Увидимся в лагере-ее!
Колючка в ярости ударила по воде:
– В нескольких милях?!
Злостью делу не поможешь – «Южный ветер» быстро удалялся. Причем явно набирая ход. Бранд беспомощно таращился на нее с кормы, все еще свесив руку. Потом он пожал плечами.
Над водой разнесся голос Скифр:
– Я посторожу твои сапогииии!
Сплевывая воду и проклятия, Колючка поплыла вперед, оставляя за собой молчащие древние руины.

У кого что чешется

Бранд грохнулся наземь, деревянный меч вылетел из руки. Он, охая, перекатился несколько раз вниз по склону и упал на спину с долгим стоном. Сверху орали и смеялись, вопли команды звенели в ушах.
И вот он так лежал и смотрел в темнеющее небо, синяки болели, о чувстве собственного достоинства вообще было лучше не вспоминать, – и вдруг понял: а она ведь его за лодыжку подцепила. Но как? Он же даже заметить ничего не успел!
Колючка воткнула свой деревянный меч в комковатый дерн – они выбрали себе эту полянку для тренировок – и протянула ему руку:
– Это который уже раз? Третий? Или четвертый?
– Пятый, – простонал он. – А то ты не знаешь.
И позволил вздернуть себя на ноги. От излишней гордости он никогда не страдал – а чем ему было гордиться-то? – а уж тренировки с Колючкой угрожали извести и последние ее остатки.
– Боги, ты быстрая какая стала…
И он поморщился, выгибая спину – она ему хорошо наподдала сапогом.
– Как змея. Только безжалостная.
Колючка заулыбалась еще шире, отерла потек крови под носом – он ее все-таки один раз за пять схваток достал. Вообще-то он это не как комплимент говорил, но она явно сочла его слова таковыми – как Скифр учила.
– Думаю, юному Бранду достаточно на сегодня! – сообщила старуха команде. – Так что же, найдется среди вас, носящих серебряные кольца героев, кто-нибудь, кто желает схватиться с моей ученицей?
Совсем недавно на такое предложение они бы ответили хохотом. У костра ведь сидели мужи, ходившие в походы ко всем берегам моря Осколков, даже самым неприветливым. Мужи, чья жизнь – это меч и вражда, а дом – щитовая стена. Мужи, пролившие столько крови, что по ней боевой корабль бы проплыл. А им предлагают сразиться с кем? С какой-то злоязыкой девкой?
А вот сейчас никто не смеялся.
Неделя за неделей они смотрели, как она тренируется – с дьявольским упорством, в любую погоду. Они видели, как она падает – и как подымается, раз за разом, и им даже стало не по себе от того, что они видят одно и то же, одно и то же. Месяц они ложились спать, слушая стук ее деревянного меча на манер колыбельной, и просыпались на рассвете от ее боевого клича – вместо петушиного. День за днем они смотрели и видели, как она прибавляет в скорости, и в искусности, и в силе. Да уж, смертоносным было ее искусство, и теперь она сражалась одновременно топором и мечом, и научилась этой пошатывающейся походке Скифр, когда никогда не знаешь, откуда ударят.
– Не рекомендую, честно, – сказал Бранд и, поморщившись, уселся у огня.
И осторожно потрогал свежую ссадину на черепе.
Колючка крутила деревянный топор между пальцами, словно какую-то зубочистку.
– Ну что, сдрейфили?
– Да проклянут тебя боги, девушка! – И Одда вскочил со своего места у огня. – Я тебе покажу, как дерутся настоящие мужчины!
И Одда показал. Он показал, как орут настоящие мужчины, когда их бьют деревянным мечом промеж ног, а затем показал лучшую на памяти Бранда попытку настоящего мужчины загрызть собственный щит, а затем он показал ей грязную задницу настоящего мужчины, когда улетел сквозь ежевичные кусты в лужу.
Там он привстал на локтях, отсморкал грязную воду и оглядел себя – с ног до головы его облепляла настоящая густая грязь.
– Ну что, кто еще хочет мне что-то показать?
– Я хочу.
Доздувой медленно наклонился за выпавшим из руки Одды мечом и распрямился – в полный немалый рост. И выпятил широкую грудь. Деревянный меч выглядел сущей щепкой в его кулачище.
Колючка хмуро оглядела его и выпятила челюсть:
– Высокое дерево громче падает.
Она, конечно, заноза в заднице и все такое, но Бранд непроизвольно улыбнулся: надо же, даже когда все против нее, не отступает!
– Это дерево даст тебе сдачи! – И Доздувой встал в боевую стойку, широко расставив сапожищи.
Одда сел, баюкая покрытую синяками руку:
– Да уж, на заточенных клинках дело бы иначе пошло, это точно!
– Вот уж действительно! – отозвался Бранд. – Оно б пошло значительно быстрее. И ты б трупом в конце валялся.
Сафрит как раз занималась делом: стригла своего сына, блестящие ножницы споро щелкали.
– Хватит пререкаться! – резко заметила она. – Давайте, чем быстрее, тем лучше.
– Волосы надо стричь, Колл, – и Бранд положил парнишке руку на плечо. – Слушайся мать.
И он едва не добавил: «Повезло тебе, она у тебя есть», но вовремя сдержался. Про кое-какие вещи лучше молчать.
Сафрит погрозилась ножницами Бранду:
– Я бы тебе бороду подровняла, кстати!
– А от меня держи свои ножницы подальше! – сказал Фрор, щупая одну из своих кос – с той стороны, где у него шрам был.
– Воины! – насмешливо фыркнула Сафрит. – Да вы тщеславнее девиц! Вот эти рожи мир пусть и дальше не видит, но ты-то у нас красавец, негоже такому зарастать бородищей!
Бранд провел пальцами по отросшей бородке.
– Да уж, за несколько недель она погустела… И если честно, чешется она…
Все восторженно заорали: Доздувой высоко вскинул меч, а Колючка поднырнула у него промеж ног, развернулась и крепко наподдала по заднице. Гигант пошатнулся и чуть не упал.
Ральф почесал искусанную комарами шею:
– Да у всех чешется, у кого что, правда…
– Эт точно! В таком путешествии без лишних пассажиров не обходится! – и Одда отчаянно поскреб между ног. – Но они ж тоже просто на юг едут, прям как мы!
– Так они ж боятся войны с Верховным королем вшей, – заметила Сафрит, – и ищут союза с мошками!
И прихлопнула комара на шее.
Ее сын пересыпал в руках соломенные обрезки своих волос – они, кстати, по-прежнему выглядели растрепанными:
– А что, там действительно можно найти союзников?
– Князь Калейвский может созвать под свои знамена столько всадников, что пыль от копыт их коней закрывает солнце, – ответил Одда.
Фрор кивнул:
– А я слыхал, что у Императрицы Юга столько кораблей, что она может навести из них понтонный мост через море.
– Дело ведь не в конях и не в кораблях, – сказал Бранд, осторожно растирая мозоли на ладонях. – Дело в том, что вверх по Священной идут торговые корабли. Туда везут рабов и меха, обратно – серебро и шелк. А войны выигрывают серебром, не только сталью.
И тут он понял, что все взгляды устремлены на него, и умолк, смутившись.
– Так мне Гейден говорила… ну, в кузнице…
Сафрит улыбалась, играя гирьками, висевшими у нее на шее:
– Тихий-тихий, а как скажет чего…
– Да уж, в тихом омуте черти водятся, – заметил Ярви, и пристальный взгляд бледных глаз остановился на Бранде. – Богатство – вот сила. А корень ревности Верховного короля – в богатстве королевы Лайтлин. Он может закрыть море Осколков для наших кораблей. Запретить гетландским купцам торговать на его берегах. А с помощью князя Калейвского и Императрицы Юга – закрыть от нас и Священную. Он в силах удушить нас, не обнажая меча. А если князь и Императрица станут нашими союзниками, поток серебра не иссякнет.
– Богатство – вот сила, – пробормотал Колл про себя, словно бы прислушиваясь к словам – правда это или нет?
Затем поглядел на Фрора:
– А как ты заработал этот шрам?
– Я задавал слишком много вопросов, – улыбнулся в огонь ванстерец.
Сафрит наклонилась к Бранду, осторожно прихватила его бородку и защелкала ножницами. Странное это было чувство – ну, что кто-то сидит к тебе так близко, и очень внимательно на тебя смотрит, трогает лицо мягкими пальцами… Он всегда говорил Рин, что помнит мать, но это были всего лишь рассказы, которые он повторял раз за разом, и со временем всякая память из них истерлась, и остались только слова. Это Рин стригла ему волосы, и он дотронулся до кинжала, который она выковала для него, и его вдруг охватила тоска по дому. По хибаре, на которую они с таким трудом заработали, по отблескам огня на лице сестры, и он вдруг сильно забеспокоился – как она там?! И даже вздрогнул от этой мысли, как от укуса.
Сафрит отдернула руку:
– Я тебя порезала?
– Нет, – выдавил из себя Бранд. – Просто по дому соскучился.
– Небось ждут там тебя, а?
– Только семья.
– Да ладно тебе, я ж говорю – ты красивый парень!
В это время Доздувой положил конец Колючкиным прыжкам и уверткам и прихватил ее за торчащую во все стороны шевелюру. А потом и за пояс – другой рукой. А потом поднял, как сноп, и с размаха кинул в канаву.
– А кому-то не везет в любви, – вздохнул Ральф.
Скифр как раз объявила, что схватка окончена, и пошла к канаве, посмотреть, что там да как.
– Я слишком надолго отлучился с фермы, вернулся – а жена снова вышла замуж.
– Может, это тебе не везет в любви, – заметила Сафрит, отбросив пучок Брандовых волос в огонь, – а ей как раз повезло!
– Не везет в любви – это когда ты дал клятву никогда никого не любить, – и отец Ярви горько вздохнул. – И чем старше я становлюсь, тем меньше мне кажется, что нежная забота праматери Вексен стоила этой жертвы…
– У меня была жена, – сообщил Доздувой, опустившись рядом с ними у огня.
И тут же заерзал – отбитые ягодицы давали о себе знать.
– Но она умерла.
– А при чем тут невезение? Ты ж ее просто раздавил! – заметил Одда.
– Ничего смешного, – мрачно отозвался гигант, хотя, судя по хихиканьям и смешкам, команда так не считала.
– Не, женитьба – это не для меня, – заявил Одда. – Не верю я в это дело.
– Думаю, женщины тебе доверием тоже не отвечают, – покивала Сафрит. – Хотя мне и жаль твою руку: бедняжка уже сколько лет твоя единственная любовница!
Одда довольно оскалился, отблески пламени заиграли на заточенных зубах.
– А ты не жалей – рука у меня опытная, и к тому же всегда наготове!
– И, в отличие от остальных, ее не пугает твое зловонное дыхание!
И Сафрит обмела Брандову подровненную бородку от лишних волосков.
– Вот и готово.
– Могу я взять твои ножницы? – поинтересовалась Скифр.
Сафрит скептически оглядела седую щетинку на ее голове:
– А тебе есть чего стричь-то?
– Я не для себя беру.
И старуха кивнула на Колючку, которая как раз выползла из канавы и хромала в их сторону, кривясь и ощупывая ушибленную голову. Растрепанные волосы торчали во все стороны под немыслимыми углами.
– Полагаю, нам нужно постричь еще одну овечку. Доздувой показал, что эта копна – уязвимое место.
– Нет.
Колючка бросила наземь свое побитое деревянное оружие и заправила пару прядок за ухо: странное дело, обычно ей было все равно, как она выглядит.
Брови Скифр поползли вверх:
– У тебя множество недостатков, но среди них я не замечала тщеславия!
– Я дала обещание матери, – сказала Колючка, подхватив лепешку и запихивая в рот сразу половину.
Пальцы у нее были грязные, но кому какое дело. Кстати, Колючка могла не одолеть троих парней в схватке, а вот обожрать – легко. В этом Бранд не сомневался.
– Я и подумать не могла, что ты во всем слушаешься матушку, – заметила Скифр.
– А я и не слушаюсь. И вообще она заноза в заднице, матушка моя. Всегда меня донимала: делай то, а не это, потому что так положено, а так не положено. А мне почему-то всегда хотелось делать так, как не положено.
Колючка рвала лепешку зубами, как волк оленя, жуя и разговаривая одновременно. Крошки летели во все стороны.
– Вечно она нудела: а что люди подумают, что мне за то и за се будет, вдруг обидят, и как ей будет за все это стыдно. Ешь так, говори вот эдак, улыбайся так, ссы вот как…
И пока она говорила, Бранд думал о своей сестре. Как она там? За ней же некому присмотреть… И тут он вдруг разозлился.
– Боги, – прорычал он. – Ты хоть одно благословение можешь не считать проклятием?
Колючка обернулась к нему с полным ртом. И, нахмурившись, спросила:
– Это что значит?
И он выпалил – очень уж она его рассердила:
– У тебя есть мать, которая о тебе заботится! И дом, в котором тебя ждут, где тебе будут рады и где ты будешь в безопасности! А ты еще жалуешься!
Тут повисло очень неловкое молчание. Отец Ярви прищурился, а Колл, наоборот, вытаращился, а у Фрора брови вовсе уползли на лоб от удивления. Колючка медленно прожевала и проглотила кусок. Вид у нее был такой, словно ей пощечину дали, – видать, она тоже не ожидала ничего такого. Впрочем, нет, скорее удивленный, ее же Скифр ежедневно лупцевала по щекам.
– Черт, я людей ненавижу просто, – пробормотала она, выхватив из рук Сафрит еще одну лепешку.
Конечно, нехорошо и неправильно было так говорить, но тут Бранд не сдержался:
– Не волнуйся, – и натянул на плечо одеяло, поворачиваясь к ней спиной. – Они тебе точно тем же отвечают.

Да пошли они

Колючка учуяла запах готовящейся на костре еды, ноздри ее зашевелились, и она заморгала спросонья. И тут же почувствовала: что-то не так. Обычно она пробуждалась от нежного пинка Скифр по ребрам.
А может, старая ведьма сегодня просто сжалилась над ней?..
Ей снилось, что голову с одной стороны лижет собака. Выпутываясь из одеял, она пыталась отделаться от неприятного воспоминания. Может, во снах и впрямь с нами говорят боги, но разрази ее гром, если она понимала, к чему снится собака.
Над ручьем сидел Колл и, ворча, намывал котелки.
– Доброе утро, – сказала она, зверски потягиваясь.
Спину и руки ломило, ну так и что! В первые дни она вообще разогнуться по утрам не могла – а как же, весь день гребешь, а вечером тренируешься. А тело закалилось, мышцы затвердели, и стала она как хлыст и как ветка – твердая и гибкая.
Колл поднял взгляд, и глаза его широко распахнулись:
– Эээ…
– Знаю. Скифр дала мне выспаться.
И Колючка широко улыбнулась, глядя на реку. Священная – а что, и впрямь подходящее имя. Время шло, и Матерь Солнце сияла ярко и пригревала, в лесу перекликались птицы, над водой лениво жужжали насекомые. Над рекой нависали тяжелые от белых цветов ветви деревьев, и Колючка с наслаждением вдохнула напоенный ароматами воздух – а потом счастливо выдохнула:
– Сдается мне, это начало чудесного дня.
И она потрепала Колла по голове, развернулась и чуть не врезалась в Бранда.
Тот вытаращился на нее со своим всегдашним беспомощным выражением на лице:
– Колючка, у тебя…
– Да чтоб ты сдох.
Она полночи пролежала, придумывая, что б такого обидного ему сказать, и вот пришел долгожданный миг, а на ум пришло только это. Она отпихнула его плечом и пошла к костру, вокруг которого собралась команда.
– Ешьте-ешьте, – наставлял всех Ральф. – Может статься, уже сегодня выйдем к волокам. Вам вся сила понадобится, шутка ли, корабль… эээ…
И тут он осекся, вытащившись на Колючку, которая подошла, ухватила миску и осмотрела ее.
– Ну ты говори, говори, – заметила она.
Они все развернулись и смотрели на нее, и Колючка начала нервничать.
Тут Одда фыркнул, едва не подавившись едой:
– Она подобна щетке, чья щетина наполовину выщипана!
– Агнцу, наполовину остриженному! – добавил Доздувой.
– Иве, чьи ветви наполовину обломаны, – пробормотал Фрор.
– Хорошо сказал, – поддержал Одда. – Поэтично! Ты б почаще рот раскрывал.
– А ты пореже, но штука в том, что я сказал чистую правду.
И тут с реки налетел ветерок, и Колючка почувствовала, что одна половина головы почему-то мерзнет. И она покосилась вниз и увидела, что все плечо засыпано волосами. И она поднесла руку к голове – с опаской. Справа все было как обычно – неумело, кое-как заплетенная косичка. А вот слева… слева торчали отдельные клочки, а так – только щетина прощупывалась. Без волос череп казался странно бугристым, и пальцы ее задрожали.
– Ты спишь на правом боку, – через плечо наклонилась Скифр и ловко подцепила большим и указательным пальцами кусок мяса из котелка. – Я изо всех сил старалась тебя не разбудить. У тебя такое трогательное лицо во сне – прямо как у младенца.
Колючка смерила ее взглядом:
– Ты же сказала, что не заставишь меня остричься!
– А я не заставляю!
И старуха улыбнулась: мол, смотри, какая добрая, разве нет?
Выходит, старая ведьма вовсе не сжалилась над ней. Начало прекрасного дня, говорите… Колючку трясло, она не знала, что делать. Заорать? Расплакаться? Укусить Скифр прямо в рожу? В конце концов из горла ее вырвалось нечленораздельное бульканье, и она, широко шагая, ушла к реке. В ушах все еще звенел хохот команды. Колючка сжимала зубы и шагала, шагала, обхватив руками полуобкорнанную голову.
У матушки было зеркальце в серебряной оправе – она им дорожила, как зеницей ока. Колючка часто поддразнивала ее: мол, ты над ним так трясешься, потому что слишком себя любишь, но прекрасно знала истинную причину: это был подарок от отца. Тот привез зеркальце давным-давно, когда ездил в Первогород. Колючка терпеть не могла смотреться в него. Лицо слишком длинное, щеки впалые, нос слишком острый, глаза слишком злые. А сейчас она бы с удовольствием сменяла на то отражение нынешний глядящий из воды ужас.
Она припомнила, как мать, тихонько напевая, расчесывала ей волосы, и как, глядя на них, улыбался отец. Она припомнила смех и теплоту обнимающих ее рук. Свою семью. Свой дом. Она схватилась за мешочек под рубахой и подумала, как жалко выглядит, таская с собой кости отцовских пальцев. Но это все, что у нее осталось. И она смотрела на отражение, на свою изуродованную голову и качала головой. Рядом появилось еще одно – высокое, стройное и бесцветное.
– Зачем ты привез меня сюда? – спросила она, сердито разбивая оба отражения ладонью.
– Чтобы наши враги сделались союзниками, – ответил отец Ярви. – Чтобы привести помощь Гетланду.
– Если ты не заметил, у меня не очень хорошо получается заводить друзей!
– У всех свои недостатки.
– Но я-то зачем тебе понадобилась? Зачем ты нанял Скифр учить меня?
Служитель опустился на корточки рядом с ней:
– Ты доверяешь мне, Колючка?
– Да. Ты спас мне жизнь.
Колючка поглядела в его бледные голубые глаза и вдруг подумала: а стоит ли доверять такому хитрому и коварному человеку?
– И я дала тебе клятву. Разве у меня есть выбор?
– Нет. Поэтому – верь мне.
И он оглядел уродливо обкорнанные волосы.
– Может, это и выглядит непривычно, но я считаю, что тебе идет. С короткой стрижкой ты выглядишь… по-особому. Свирепо так. Не как все.
Она фыркнула:
– Это точно.
– Ну так и что? Я-то, честно говоря, думал, что тебе нравится быть не как все. Что ты от насмешек только расцветаешь – как цветок на навозе!
– Это только так кажется, – пробормотала она. – Держать хорошую мину при плохой игре очень трудно.
– Можешь поверить – я в курсе.
И они долго так сидели над водой и молчали.
– Поможешь мне обрить вторую половину?
– А не хочешь оставить ее так?
– Вот так? А зачем? Что люди скажут?
Ярви оглянулся на команду:
– Они? Да пошли они.
– Да пошли они… – пробормотала Колючка.
А и впрямь… И она зачерпнула воды и пригладила волосы на неостриженной половине. А что? Не такая уж и плохая идея… Оставить все как есть. И ходить вот так – наполовину обритой. Свирепой такой. Чтоб все смотрели и обмирали.
– Да пошли они!
И она коротко рассмеялась.
– Ты не единственная в команде, кто странно выглядит. И потом, – тут Ярви высохшей рукой смахнул ей с плеча отстриженное, – волосы – они отрастают.

* * * 

Целый день они с трудом выгребали против течения – Священная становилась все у́же, а берега ее – все обрывистей. Ральф хмурился, осторожно ведя корабль мимо камней, окаймленных белой пеной. В тот вечер, когда над заросшими лесом холмами небо окрасилось закатным красным, они добрались до верхних волоков.
На берегу стояла весьма странная на вид деревня. Разрослась она благодаря торговле с прибывающими кораблями, и в ней все дома были разные – ни одного одинакового: кто-то построился из дерева, кто-то из камня, а кто-то сложил из дерна землянку, похожую на курган древнего героя. Здесь осели люди с берегов моря Осколков, которые плыли на юг, и люди из Калейва и Империи, которые путешествовали на север, и люди из лесных племен и даже из коневодов, которые ехали по своим делам на восток или на запад. Семена, которые ветер принес со всего мира. Семена, которые благодаря странной удаче решили прорасти именно здесь.
Здешний люд одевался кто во что горазд и обычаев придерживался разных, но знатно поднаторел в одном: как выбивать деньги из путешественников. Однако в жилах отца Ярви не зря текла кровь Золотой Королевы – он тоже внакладе не остался. С каждым он торговался на его собственном наречии, очаровывал барышников улыбками или приводил в замешательство каменным безразличием, и всегда добивался своего: они так и увивались вокруг служителя, предлагая товар по самым низким ценам. А когда он в конце концов сторговал у старостихи селения восемь здоровенных бородатых буйволов, она долго не могла проморгаться и все таращилась на несколько жалких монеток в своей ладони.
– Отца Ярви вокруг пальца не обведешь! – сурово заметил Бранд, когда они завороженно наблюдали за переговорами – волшебство, да и только.
– Хитрее человека я в жизни не встречал, – покивал Ральф.
Вдоль берега здесь тянулось натуральное кладбище кораблей: остатки бревен-ходов и катков, сломанные мачты и весла, даже изогнутый старый киль с обломками шпангоутов – ни дать ни взять, скелет корабля, который спустили с холмов в сильно побитом виде и решили разобрать на запасные части. Команда тут же вооружилась топорами и стамесками, и к моменту, как отец Месяц показался на небе, «Южный ветер» уже стоял килем на двух хороших бревнах-ходах, а весь груз перетаскали в два нанятых в деревне фургона.
– Тренироваться будем? – спросила Колючка, наблюдая, как команда по своему обыкновению рассаживается у огня и заводит разговоры о том о сем.
Колл как раз начал пересказывать одну из самых неприличных баек Одды, все покатывались с хохоту.
Скифр поглядела на нее, глаз блеснул в свете костра.
– Уже поздно, и завтра тяжелый день. Ты что, действительно хочешь тренироваться?
Колючка отпихнула носком сапога валявшуюся на земле стружку:
– Ну хотя б чуть-чуть…
– Из тебя получится отличный убийца, детка. Берись за оружие.
Ральф, конечно, пинками разбудил всех на рассвете. Все потягивались и ворчали, изо рта шел пар – холодно.
– Подъем, говнюки! Впереди – самый тяжкий день вашей никчемной жизни! Подъем!
Вообще-то у них все дни были тяжелые, прям начиная с отплытия из Торлбю, однако кормчий не соврал. Волочь корабль через холмы – тяжело. Прямо очень тяжело. Потому что это корабль и ты его, эту дуру здоровенную, волочешь. На себе.
Они со стоном тянули за канаты, рыча от натуги, налегали грудью на торчавшие весла, плечом толкали корпус, когда ходы застревали или цеплялись за корягу, хватались друг за друга, задыхаясь, истекая по́том, единой вонючей кучей. Упряжка из четырех быков тащила корабль, однако вскоре на всех уже живого места не осталось: синяки от падений, кровавые ссадины от канатов, ветки хлестали, щепки отлетали и тоже ранили…
Сафрит пошла вперед – очистить путь от нападавших веток. Колл то и дело нырял под киль с ведром смолы и свиного жира – смазывать, чтобы корабль скользил ловчее. Отец Ярви понукал возчиков на их собственном языке, а те, правда, не тыкали в быков стрекалом, а только тихонько выговаривали им что-то.
А дорога шла вверх, всегда вверх. Да и какая то была дорога – так, слабый след в траве среди камней и корневищ. Часть команды вооружилась и отправилась дозором в лес, чтоб бандиты врасплох не застали. Разбойники часто поджидали в засаде корабли, чтоб разграбить товар, а людей продать в рабство.
– Продать команду корабля – намного выгодней, чем продавать товар команде, это как пить дать.
И Одда тоскливо вздохнул – видно, что по опыту знал, что к чему.
– Или чем тащить корабль через лес, – прорычал Доздувой.
– Береги силы, скоро подымать его будем, – процедил Ральф сквозь стиснутые от натуги зубы.
Матерь Солнце поднималась все выше и палила безжалостно. Над тяжело ступающими волами и командой зажужжали крупные мухи. С обкорнанной головы Колючки пот лил ручьями, капал с бровей, заливал нижнюю рубаху, просоленная жесткая ткань натирала соски. Многие разделись до пояса, а кое-кто и ниже. Одда и вовсе трудился с одних сапогах, выставляя на всеобщее обозрение чудовищно волосатую задницу – таких даже у зверей, небось, не бывает…
Колючке бы под ноги смотреть, но она то и дело поглядывала в сторону Бранда. Другие ворчали, спотыкались и ругались на чем свет стоит, а он молча упорно шел, глядя строго вперед. Мокрые волосы облепили стиснутые челюсти, мышцы на покрытых каплями пота спине и плечах вздувались от напряжения – но он тянул лямку без единого слова жалобы. Вот это сила. Сила, подобная той, что была у отца. Спокойная, уверенная мощь, как у Отче Тверди. Колючка припомнила, что сказала королева Лайтлин: «Дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой – делает, что должен, без лишних слов». Колючка снова покосилась на Бранда: эх, стать бы хоть немного похожей на него…
– Да-да-да, – одобрительно промурлыкала Сафрит, поднося к потрескавшимся от жажды губам мех с водой – они пили, не выпуская из рук канаты. – Парень что надо…
Колючка тут же отвернулась и чуть не подавилась водой:
– Ты о чем это?
– Да так, ни о чем особенном, – и Сафрит насмешливо поцокала языком. – А ты чего отвернулась, хе-хе?
Однажды они даже разминулись с кораблем, который тянули в противоположном направлении мокрые от пота люди из Нижних земель: кивнули друг другу, привет, мол, но дыхание на приветствия и прочие разговоры тратить не стали. Во всяком случае, Колючка и так еле дышала: в груди словно огонь разожгли и каждая мышца болела. Даже ногти на больших пальцах ног болели!
– Я… грести… не люблю, – прорычала она, – но, сука, лучше грести, чем тащить… корабль… посуху…
Из последних сил они вытащили «Южный ветер» на какой-то особо крутой взгорок и оказались на ровном месте. Бревна-ходы со скрипом замедлились и остановились.
– Отдых! – провозгласил отец Ярви.
В ответ раздался целый хор благодарных постанываний, все привязывали канаты к деревьям и падали, где стояли, прямо на торчащие из земли корни.
– Благодарение богам, – прошептала Колючка, ощупывая разламывающуюся от боли спину. – Под горку тащить легче. Мне так кажется…
– Подождем – увидим, – отозвался Бранд, прикрывая глаза ладонью.
Здесь-то земля шла под уклон, а дальше в дымке угадывался новый подъем. Лесистый склон за лесистым склоном – оказалось, впереди их ждал отрог повыше того, что они уже преодолели.
Колючка неверяще таращилась вдаль.
– Еще выше! Твою мать, лучше б меня камнями раздавили…
– Это никогда не поздно успеть, – заметил отец Ярви. – Радостей жизни у нас не в избытке, но уж камней мы точно сумеем набрать!

Человек, который сразился с кораблем

Проснулись все злые и усталые, как собаки, – все тело болело после вчерашних трудов, а впереди их ждал такой же тяжкий день. Даже Одда не стал шутить, когда увидел длинный лесистый склон под ногами и слабый блеск воды в туманной дали.
– По крайней мере, дорога под гору, – заметил Бранд.
Одда фыркнул, отворачиваясь:
– Ну-ну…
Бранд скоро понял, что тот имел в виду. «Южный ветер» трудно было тащить вверх по склону. А на пути под гору корабль норовил все время укатиться вниз, и удержать его было не просто труднее – это оказалось довольно опасной работой. Поскольку волок петлял и не отличался шириною, волов пришлось выпрячь. Вместо них, по шесть с каждой стороны, впряглись люди: руки по локоть обмотали тряпками, спины – одеялами, и вперед, крест-накрест веревки накинули и помаленьку пошли вниз, удерживая корабль на канатах. «Южный ветер» качался на ухабах и пытался съехать с волока в лес. Колл шагал впереди со своим ведром, смазывая ходы, когда те начинали дымить.
– Держи! – ревел Ральф, подымая ладонь. – Держи его!
– Попробуй удержи его, – хрипел Бранд.
Ему, конечно, выдали канат. А так всегда: если люди знают, что ты можешь таскать тяжести, они тебе всегда эти тяжести вручают. А сами отступают в сторону с виноватой улыбочкой. Вообще-то он был не новичок в работе – сколько всего на хребтине перетаскал, зарабатывая им с Рин на корку хлеба. Однако так, как сейчас, он на работе не ломался: мокрый от пота канат накручен под локтем, через плечо, вперехлест через другое – и режет тело с каждым шагом, ноги дрожат от напряжения, сапоги скользят по мягкой земле, усыпанной палой листвой и хвоей, впереди у Одды из-под ноги летит пылюка, из груди рвется кашель, сзади хрипло ругается Доздувой…
– Когда ж мы до этой сраной реки дойдем? – свирепо прорычал Одда через плечо – они ждали, пока с тропы убирали поваленное дерево.
– С меня рекой льет, можно целый корабль пустить, – и Бранд помотал головой – с мокрых волос полетели во все стороны крупные капли пота.
– Щас Сафрит воды даст, так я вам тоже цельную реку напружу, – заметил за спиной Доздувой. – Фрор, расскажи, как шрам получил, а?
– Брился, вот и обрезался! – отозвался с другой стороны корабля ванстерец, затем подождал немного и добавил: – Никогда не брейтесь топором, ребята!
Колючка шагала сзади – им пятерым поручили тащить мачту. Бранд чувствовал ее острый взгляд между лопаток – наверное, до сих пор злится за то, что он про ее матушку сказал… Ну что ж, она не виновата. Это ж не она уплыла прочь и бросила Рин одну-одинешеньку… Видно, всякий раз, когда ему, Бранду, шлея под хвост попадала, дело было в нем – на себя он злился, вот что. Надо бы извиниться перед ней. Но слова что-то не шли. Не умел он разговаривать, вот что. Днями мог сидеть, придумывать, что и как скажет, а как рот раскрывал – ерунда какая-то изнутри лезла.
Он вздохнул:
– Эх, язык мой – враг мой… Лучше мне рот вообще не раскрывать…
– Эт точно, – услышал он Колючкин голос из-за спины и уже хотел было развернуться, чтобы достойно ответить – и потом огрести за этот ответ, это уж как пить дать, как…
…веревка натянулась и дернулась, и протащила его прямо в кучу прошлогодней листвы, он закачался и едва удержался на ногах…
– Держи! – заорал Доздувой и резко потянул свой канат.
И тут лопнул узел – с резким, как хлыстом стегнули, звуком, и Доздувой с отчаянным воплем опрокинулся на спину.
Одда выдохнул: «Боги!», тут же упал вниз лицом, сшиб идущего следом, тот выпустил свой канат, веревка захлопала, извиваясь, словно змеюка.
С хлопаньем крыльев взлетела птица, «Южный ветер» клюнул носом, кто-то с другой стороны заорал, когда веревка резанула его по плечам, развернула, раскрутила – и сбил с ног Фрора, а от неожиданного рывка все повалились наземь, как кегли.
И тут Бранд увидел – Колл. Парень лежал под килем со своим ведром и в ужасе смотрел, как вздрогнул и наклонился над ним нос корабля. И пытался на спине выползти из-под скрипящего, ползущего на него корпуса.
Времени думать и прикидывать не осталось. Может, это было благое дело. Отец Бранда всегда говорил, что думать – это не по его части.
Он, рассыпая палые листья, сиганул с тропы и быстро обвязал канатом здоровенное дерево, крепко вцепившееся бугристыми корнями в склон.
Вокруг орали, натужно скрипели доски, что-то щелкало и ломалось, но Бранду было не до этого – он упер один сапог в дерево. Другой. И со стоном вытянул – ноги, потом спину, изо всех сил натягивая обмотавшую плечи веревку, вытягиваясь в струнку, прямо как торчащая из ствола ветка.
Ох, если б он тоже был из дерева… Натянутый до предела канат звенел, как струна арфы, глаза лезли из орбит, веревка скребла по коре дерева, обдирала ладони, резала мышцы. Он стиснул зубы и прикрыл глаза. И крепче вцепился обмотанными тряпкой руками в канат. Держать. Держать и не отпускать, мертвой хваткой, как Смерть держит умирающих.
Непосильная ноша. Слишком тяжело. Но раз уж взвалил ее на себя, какой прок жаловаться?
В ушах зазвенело сильней – «Южный ветер» сползал, сползал, и держать стало еще тяжелее, и он тихо, протяжно застонал, но не сдавался: если уступить и ослабить колени, спину, руки, его согнет пополам.
Тут он открыл глаза – на мгновение. Сквозь листву сеялся солнечный свет. Кровь на дрожащих от напряжения запястьях. Дымится обмотанная вкруг ствола веревка. Где-то далеко звучат голоса, гуляет эхо. Он зашипел – веревка дернулась и зазвенела, немного съехала – впиваясь в тело, как пила.
Держаться. Не отпускать. Он не подведет команду. Кости затрещали, канат врезался в плечи, руки, запястья, он же ж на части его порвет, дыхание с сипением вырывалось из груди, он фыркал, как ломовая лошадь с натуги…
Держаться. Не отпускать. Он не подведет свою семью. Все тело дрожало, мышцы полыхали огнем боли.
Мир исчез – есть только он и этот канат. Только усилие и боль и тьма.
И тут он услышал тихий голос Рин над ухом:
– Отпусти.
Он помотал головой, вытягиваясь до предела, поскуливая…
– Бранд, отпускай!
По дереву гулко ударил топор – и он упал и падал, падал, а мир вокруг крутился и крутился. Его подхватили сильные руки, опустили на землю. Сил не было, ноги-руки болтались, как тряпочные.
Над ним стояла Колючка, а за ее спиной сияла Матерь Солнце, золотя щетинку со стриженой стороны ее головы.
– А где Рин? – прошептал он.
Вместо шепота вышло сипение.
– Отпускай.
– Ох.
Оказывается, он так и не разжал кулаки. Понадобилось серьезное усилие, чтобы разжать дрожащие пальцы, и Колючка тут же принялась разматывать канат – тот был влажным от крови.
Она вздрогнула и резко крикнула:
– Отец Ярви!
– Прости, – просипел он.
– Что?
– Я… не надо было мне так говорить… о твоей матушке…
– Заткнись, Бранд.
Тут она замолчала, а вдали вдруг заговорили, а птица высоко на ветке пронзительно засвиристела.
– А самое главное, мне кажется, что это все правда.
– В смысле?
– Не злись, пожалуйста. Это больше не повторится.
Вокруг собирались люди, над ним нависали размытые тени.
– Вы такое когда-нить видели?
– Да он его один держал, один!
– Про такое токо в песнях поют, вот же ж…
– Ага, уже стихи сочиняю, – донесся голос Одды.
– Ты спас мне жизнь, – тихо сказал Колл, и глаза у него были как плошки, и вся щека в смоле.
Сафрит поднесла к губам Бранда мех с водой:
– Его б корабль раздавил…
– И сам бы разбился, – сказал Ральф. – И плакала б тогда наша помощь Гетланду…
– Нам бы самим тогда помощь понадобилась, эт точно…
Даже глотать получалось с трудом:
– Я… каждый б то ж самое сделал…
– Смотрю на тебя и вспоминаю старого друга, – сказал отец Ярви. – Сильная рука. И большое сердце.
– Один взмах – один удар, – проговорил Ральф, почему-то сдавленным, тихим голосом.
Бранд поглядел на то, чем занимался служитель, и его замутило. Канат стер кожу на руках до крови – алые змеи вокруг белых ветвей обвились, ни дать ни взять.
– Болит?
– Так, щиплет…
– Слыхали?! – проорал Одда. – Щиплет! Слышали? А ну, рифму к щиплет кто мне даст?
– Скоро заболит, – тихо сказал отец Ярви. – И шрамы останутся.
– Память о подвиге, – пробормотал Фрор – он-то был докой в том, что касалось шрамов. – Шрамы героя.
Бранд поморщился: Ярви перевязывал руки, и теперь ссадины и порезы дико болели.
– Какой я герой, – пробормотал он.
Колючка помогла ему сесть.
– Я сразился с веревкой и проиграл.
– Нет.
И отец Ярви сколол края повязки булавкой и положил высохшую руку ему на плечо.
– Ты сражался с кораблем. И выиграл. Положи это под язык.
И он сунул Бранду в рот сухой листик.
– Поможет от боли.
– Развязался. Узел развязался, – сказал Доздувой и заморгал: в руке он все так же сжимал разлохмаченный конец своего каната. – Что за злая удача?
– Такая злая удача преследует людей, которые не проверяют, крепко ли завязаны узлы, – зло покосился на него отец Ярви. – Сафрит, подготовь в повозке место для Бранда. Колл, поедешь с ним. Смотри, не давай ему больше геройствовать.
Сафрит быстро соорудила постель из спальных одеял. Бранд попытался было сказать, что он вполне может идти, но все видели – нет, не может.
– Так! А ну ложись! Лежи и сопи в две дырки! – гаркнула она, наставив на него палец.
Ну и как тут возражать? Колл уселся рядом на бочонок, и повозка тронулась под гору, подскакивая на ухабах. Бранд морщился при каждом толчке.
– Ты спас мне жизнь, – пробормотал паренек после недолгого молчания.
– Ты быстрый. Ты бы успел выбраться.
– Нет. Не успел бы. Передо мной уже Последняя дверь открылась. Так что позволь мне, по крайней мере, поблагодарить тебя.
Некоторое время они смотрели друг на друга.
– Ну хорошо, – наконец сказал Бранд. – Ты меня поблагодарил. И вот я теперь лежу поблагодаренный.
– Как тебе удалось стать таким сильным?
– Ну… я ж работал. В порту. На веслах сидел. В кузне молотом махал.
– Ты кузнечил?
– Я работал в кузнице женщины по имени Гейден. Она унаследовала кузницу от мужа, как овдовела. Оказалась, что кузнец из нее гораздо лучше, чем из покойного…
И Бранду разом припомнилась и тяжесть молота в руке, и звон наковальни, и жар от углей. Оказывается, он скучал по всему этому…
– Хорошее это дело – железо ковать. Честное.
– А ты почему от нее ушел?
– Я всегда хотел стать воином. Чтоб в песни попасть. И на ладье в поход отправиться.
И Бранд посмотрел, как ссорятся Одда с Доздувоем, оба согнутые под весом корабля, и как хмурится, глядя на обоих, Фрор. И улыбнулся.
– Я, конечно, надеялся на команду поблагороднее, но что поделать, семью не выбирают.
Боль уменьшилась, а листочек отца Ярви, похоже, развязал ему язык.
– Мать умерла, когда я был маленький. Сказала, что нужно творить добро. А отец не хотел, чтоб я с ним жил.
– А мой отец умер, – сказал Колл. – Давно уж.
– Ну что, теперь у тебя есть отец Ярви. И все эти братья!
И Бранд поймал взгляд Колючки. Она заметила это, нахмурилась и отвернулась к деревьям.
– Ну и Колючка тебе теперь сестра, вот.
Колл ухмыльнулся:
– Сомневаюсь, что это удача.
– А с удачей завсегда так. А Колючка… она, конечно, та еще зараза, но помяни мое слово – она голову сложит за любого из нас.
– Да уж, ей нравится драться.
– Да уж.
Колеса заскрипели, повозку тряхнуло, все заорали друг на друга – держи, тяни, словом, все как обычно. Тогда Колл тихо спросил:
– Выходит, ты… брат мне?
– Ну это… выходит, что да. Если тебе подойдет такой брат-то…
– Да ты на меня посмотри – из меня тоже брат тот еще…
И парнишка пожал плечами – мол, тоже мне, ерунда какая.
Но Бранду почему-то показалась – нет, не ерунда. И что все это очень, очень важно.

* * * 

Они дернули в последний раз, и «Южный ветер» соскользнул в бурные воды Запретной. Все сипло заорали от радости.
– Рехнуться можно, мы сделали это! – крикнул Бранд, не веря глазам своим. – Ведь правда ж дошли, а?!
– Ну да. Можешь потом внукам рассказывать: я протащил корабль через верхние волоки.
И Ральф обтер пот со лба здоровенной ручищей.
– А теперь – на весла! – заорал он, кладя конец веселью. – Грузимся, и ходу! До заката еще несколько миль пройдем!
– Подымайся, лодырь!
И Доздувой снял Бранда с повозки, как перышко, и поставил на ноги. Ноги держали некрепко.
Отец Ярви поговорил с главным возницей на каком-то странном языке, а потом оба они расхохотались и обнялись.
– Что он сказал? – спросил Бранд.
– Берегитесь коневодов, – ответил отец Ярви, – ибо они дикари, безжалостные и кровожадные.
Колючка покосилась на волов, которых наконец-то распрягли.
– И что смешного?
– А я спросил его, что он говорит коневодам, когда тащит их груз.
– И?
– Берегитесь Людей с Кораблей, ибо они дикари, безжалостные и кровожадные.
– А кто такие Люди с Кораблей? – спросил Колл.
– Это мы, – ответил Бранд и, морщась от боли, полез на борт. – Это мы.
Болела каждая связка, и каждый сустав болел, и он, согнувшись как столетний старик, брел к своему месту на корме. Дойдя, он плюхнулся на рундук – Колючка как раз вовремя подставила его под задницу.
– Ты уверен, что сможешь грести?
– Не боись, не отстану, – пробормотал он в ответ, хотя даже разогнуться стоило героических усилий.
– Да ты и не поломанный-то от меня отставал, – фыркнула она.
– Смотри, как бы тебе не отстать от меня, зуборотая.
За их спинами стоял Ральф.
– Пойдешь на мое место, парень.
– Куда это?
Ральф кивнул на рулевое весло:
– Сегодня у руля постоишь.
Бранд растерянно поморгал:
– Я?
– Ты заслужил, парень.
И Ральф хлопнул его по спине – да так, что Бранда пополам согнуло.
Застонав от боли, Бранд обернулся – одной рукой он придерживал рулевое весло. Все взгляды были обращены на него. Сафрит и Колл сидели рядом с грузом, Одда, Доздувой и Фрор – на веслах, отец Ярви стоял рядом со Скифр у деревянной фигуры голубки на носу, а за бортом широко текла на юг Запретная, а Матерь Солнце щедро заливала воду золотым светом.
Бранд широко улыбнулся:
– Хороший отсюда вид! Мне нравится!
– Смотри мне, а то к хорошему-то быстро привыкают, – усмехнулся Ральф.
И тут все начали бить ладонями, кулаками по веслам – раз, раз, колотить все разом. В знак уважения. В знак уважения к нему, Бранду. Который всю жизнь свою был никем.
– По правде говоря, ты там наверху, конечно, нефиговую штуку отмочил, – и даже Колючка почти улыбалась, а глаза ее блестели, и она тоже колотила по веслу. – Нефиговую, да!
И Бранд почувствовал, что его распирает от гордости. Такого с ним никогда еще не бывало. Сколько ж воды утекло с тех пор, как он остался стоять один-одинешенек на пустом морском берегу у стен Торлбю. Он не принес воинскую присягу, но все равно нашел себе ладью. И команду. Семью. Эх, видела б все это Рин! Он так и представил себе ее лицо, как она на это все смотрит. И тут же в носу захлюпало, и пришлось делать вид, что в глаз соринка попала. Вот теперь он пребывал в свете. Совершенно точно. Никаких сомнений. В свете – и никаких гвоздей.
– Эй вы, ленивые ублюдки, хватит стучать! – проорал он срывающимся от волнения голосом. – Весла в руки – и погребли!
Команда расхохоталась и взялась за весла, и «Южный ветер» заскользил вниз по быстрой Запретной. Теперь они гребли по течению, а буйволы и возницы остались на берегу – ждать нового груза.

Странные времена

Лес кончился, началась степь. Бескрайняя. Открытая всем ветрам. Абсолютно плоская. Миля за милей тянулась она – целое море высокой, зеленой, волнующейся под ветром травы.
– Почему здесь не пашут? – спросил Колл.
Он оседлал уложенную на козлы мачту и старательно вырезал на ней узоры. Ветер мгновенно выдувал стружку из-под ножа.
– Здесь пасут скот. Коневоды, – ответил Доздувой. – Чужаков они не привечают.
Одда фыркнул:
– Не привечают – это мягко сказано. Они с них кожу живьем сдирают.
– У князя Калейвского научились…
– А тот – в Первогороде, – заметил Фрор, осторожно протирая вывернутый шрамом глаз кончиком пальца.
– А тех – Бейл Строитель надоумил, во время своего первого набега, – сообщил Ярви.
– Так сдирающие кожу сами попадают под нож свежевателя, – задумчиво протянула Скифр, наблюдавшая за тем, как ветер затейливо лохматит траву, – и кровавые уроки возвращаются учителю сторицей…
– Хорошо сказано.
И Ральф оглядел реку – и вверх по течению, и вниз по течению, и степь вокруг он обвел прищуренными глазами. Чувствовалось, что кормчий насторожился.
– Но мы не станем брать у них уроки.
– А с чего нам так беспокоиться? – удивилась Колючка. – Уж сколько дней прошло, а ни одного корабля не видели…
– Вот именно. Куда они подевались?
– Вот они. Целых два.
И отец Ярви показал пальцем куда-то вниз по течению.
У него было острое зрение. А вот Колючка сумела все рассмотреть, только когда они ближе подплыли. Изо всех сил выворачивая шею со своего места, она увидела наконец: вот эти черные кучи на берегу – это и есть корабли. Два обугленных скелета каких-то малых судов в кольце вытоптанной травы. Кострище. Точно такое, какое оставляли они на привалах. Каждую ночь.
– Командам, похоже, не повезло, – пробормотал Бранд – у него прям талант был сказать что-то такое, что все и так поняли.
– Погибли, – быстро сказала Скифр. – Кому-то повезло, и его угнали в рабство. Или не повезло – это как посмотреть. Коневоды – не слишком добрые хозяева.
Одда мрачно смотрел на уходящую к горизонту травяную равнину.
– Думаете, мы еще с ними познакомимся?
– С моей-то удачей? Обязательно, – пробормотал Доздувой.
– Так! Теперь становимся на ночлег только на холме! – проорал Ральф. – И стражу удваиваем! По восемь человек на часах теперь стоим!
И все стали ерзать и нервно оглядывать степь, и вздрагивать при каждом звуке. И тут показался корабль. Он шел себе на веслах вверх по течению.
По размеру он не уступал «Южному ветру» – с каждой стороны у него было по шестнадцать, что ли, весел. Судя по фигуре черного волка на носу – тровенцы. Щиты, как Колючка заметила, по бортам висели все побитые и посеченные. Похоже, эти ребята ищут драки. Возможно, даже нарываются на нее.
– Оружие держать наготове! – крикнул Ральф.
Он уже держал в руке свой лук из рогов огромной зверины.
Сафрит нервно заоглядывалась: мужчины хватались то за весла, то за мечи.
– Не открыть ли нам дорогу Отче Миру?..
– Естественно, мы постараемся пойти его путем.
И отец Ярви проверил, легко ли ходит в ножнах меч.
– Но к словам вооруженного человека прислушиваются охотней. Приветствую! – крикнул он, и голос его разнесся далеко по воде.
На носу приближающегося корабля стоял огромный бородатый детина в кольчуге.
– И вам не хворать, друзья! – отозвался он.
И все было бы хорошо, если бы не двое лучников у детины по бокам. Лучники как-то настораживали.
– Наш корабль прозывается «Черный пес», и мы идем вверх по Запретной из Первогорода!
– А наш – «Южный ветер», и мы пришли вниз по Священной из Ройстока! – проорал в ответ Ярви.
– Ну и как там на верхних волоках?
– Тащившим пришлось нелегко!
И Ярви поднял свою покалеченную руку.
– Но я жив остался, как видишь!
Капитан встречного корабля расхохотался:
– Вождь трудится вместе с воинами, но не наравне с ними – иначе кто ж его станет уважать? Можем ли мы подойти ближе?
– Можете! Но знайте, что мы хорошо вооружены!
– В здешних краях надо опасаться тех, кто не вооружен…
И капитан отмахнул команде – команда, кстати, у него была как на подбор: все как один здоровенные, покрытые шрамами бородатые мужики в серебряных браслетах. Они быстренько подогнали «Черного пса» на стремнину и пристроились рядом с «Южным ветром», нос к корме.
И тут капитан «Пса» вдруг весело расхохотался:
– А что это за старый ублюдок у тебя там на кормовом весле обретается? Это ж Ральф Поганец, чтоб мне провалиться! Я ж думал, ты помер – и даже обрадовался!
Ральф хрипло расхохотался в ответ:
– Провались – и поглубже, Дженнер Синий! Я ж думал, ты помер, и даже кружечку опрокинул по этому поводу!
– Ральф Поганец?.. – тихо переспросила Колючка.
– Давно это было, – и старый кормчий отмахнулся, опуская огромный лук. – Люди с возрастом меняются, и вот уж и поганец не поганец…
С «Черного пса» перебросили носовой конец и, несмотря на пару сцепившихся весел и осыпавший их град проклятий, команды сумели подтянуть корабли друг к другу. Дженнер Синий перегнулся через борт и радостно схватил Ральфа за руку. Тот просиял в ответ.
Колючка не улыбалась. Руку она по-прежнему держала на рукояти отцовского меча.
– Нас же Хальстам молодой в такую задницу загнал! Как ты выбрался? – удивился Ральф.
Дженнер стащил с головы шлем и кинул его своим людям. И поскреб в редких седых волосах:
– Стыдно сказать, но я сиганул в объятья Матушки Море. И выплыл.
– Тебе всегда в бою везло…
– Ну, стрелу в жопу я получил. Какая удача, что парень я худощавый, а задница у меня толстая – рана вышла плевая. Так что я посчитал, что со стрелой мне свезло – иначе ходить бы мне в рабском ошейнике…
Ральф осторожно потрогал шею, и Колючка вдруг заметила у него под бородой шрамы, которых не замечала раньше.
– А мне не повезло. Но благодаря отцу Ярви я теперь снова свободный человек.
– Отец Ярви? – Дженнер вытаращился от удивления. – Служитель Гетланда? Тот, что был сыном Золотой королевы Лайтлин?
– Он самый, – сказал Ярви.
И он как раз шел к корме, лавируя между рундуками.
– Ну это… это… большая честь для меня! Слыхал я, что вы человек хитрый и коварный, и нет вам в этом равных! – Тут брови Дженнера Синего поползли вверх. – А что, у вас теперь бабы на веслах сидят?
– Если хорошо гребут, то почему бы и нет? – отозвался Ральф.
– А что у тебя с волосами-то, милая?
– Да пошел ты, – прорычала Колючка. – Вот что!
– О, она у нас свирепая! Ты на весло не смотри, она мужика пополам порвать может!
– Причем с удовольствием! – подтвердила весьма польщенная Колючка.
Дженнер оскалил желтые редкие зубы:
– Будь я лет на десять моложе, бросился б в бой, но с возрастом, увы, начинаешь осторожничать…
– Чем меньше у тебя времени осталось, тем меньше хочется этим остатком рисковать, – подтвердил Ральф.
– Чистая правда, – и Дженнер покачал головой. – Надо же, из-за Последней двери вернулся Ральф Поганец, девки на веслах сидят и вообще боги знают что творится! Странные времена настали!
– А какие времена не странные? – усмехнулся отец Ярви.
– И это тоже – чистая правда! – И Дженнер Синий покосился из-под руки на солнце в сероватой дымке. – А дело-то к обеду идет. А может, сойдем на берег да и поговорим о том о сем, новостями обменяемся?
– Новостями обменяемся – это ты так выпить предлагаешь? – засмеялся Ральф.
– О да! Я предлагаю выпить – и не по маленькой!

* * * 

И они причалили в излучине реки, встали лагерем на взгорке, который удобно было бы в случае чего защищать, выставили много стражи и разложили большой костер. Пламя все время сдувало степным ветром, над водой летели искры и пепел. Команды притащили по бочонку эля, и все стали петь, и пели много и долго, и чем дальше, тем больше орали дурниной, и рассказывали истории одна невероятней другой, и шумно веселились. И кто-то особо умный налил Коллу пива, и тот его распробовал, а потом долго блевал и упал спать, а матушка его весьма сердилась, а все над ней хохотали.
А вот Колючка не веселилась. Она вообще не любила веселиться, если честно. А тут… все вроде улыбались, но мечи держали под рукой. А еще у костра сидели мужики, которые вообще не смеялись – прям как она. А один, кормчий «Черного пса», которого звали Гнутым, лысоватый и с седой прядью, и вовсе сидел сыч сычом и всем видом выказывал ненависть к человечеству. А когда чужой кормчий пошел отлить к реке, Колючка приметила, каким внимательным взглядом Гнутый обвел груз «Южного ветра» и как долго разглядывал окованный железом сундук отца Ярви.
– Не нравится мне его морда, – шепнула она Бранду.
Тот поглядел на нее поверх стакана:
– Тебе вообще ничья морда не нравится.
Вообще-то именно морда Бранда ее полностью устраивала, но она не стала распространяться на эту тему.
– Короче, мне его морда нравится меньше остальных морд, вот что. У таких ничего за душой нет – умеют только злобно зыркать и злобно лаять. И лицо у него, как жопа пнутая…
Он заулыбался в стакан с элем:
– Ненавижу таких людей.
Тут она сама улыбнулась:
– Ну… я, конечно, страшная снаружи, но добрая внутри, не сомневайся.
– Внутрь не насмотришься, – сообщил он, поднимая стакан. – Но я готов рискнуть и заглянуть туда.
– Гляди-ка, какой смелый. Я тебе, между прочим, разрешения ни глядеть, ни руки совать вовнутрь не давала!
Тут он закашлялся, да так, что эль пошел у него носом, и Одде пришлось хлопать его по спине. Кстати, Одда тут же ухватился за возможность продекламировать свои хромые на рифму стихи, прославляющие силу Бранда, в одиночку удержавшего корабль. Понятное дело, с каждым рассказом склон становился все круче, опасность – опаснее, а подвиг – величественнее, а Сафрит с сияющей улыбкой сообщала Бранду: «Ты спас жизнь моему сыну!» И только Бранд мог опровергнуть все эти домыслы, но он сидел и вертелся, как на иголках, и чувствовал себя полным дураком.
– Так как идут дела на берегах моря Осколков? – спросил наконец Дженнер Синий, когда песню допели. – Я уж год как дома не был.
– Да все как обычно, – ответил отец Ярви. – Праматерь Вексен требует все больше и больше от имени Верховного короля. Теперь уже заговорили о налогах.
– Да чтоб его и его Единого Бога гром разразил! – взорвался Дженнер. – Честный человек должен владеть тем, что ему досталось, а не брать это в аренду у другого вора просто потому, что тот сидит в кресле повыше!
– Человек таков, что чем больше он получил, тем больше ему хочется, – сказал отец Ярви, и с обеих сторон костра согласно закивали.
– Как там на Священной?
– Мы прошли спокойно, – сказал Ральф. – А на Запретной?
Дженнер втянул воздух через свои проререженные зубы:
– Чертовы коневоды совсем распустились: налетают на корабли и караваны, усадьбы жгут чуть ли не под самым Калейвом…
– Какое племя? – спросил Ярви. – Ужаки? Бармеки?
Дженнер непонимающе уставился на него:
– А у них что, племена разные есть?
– А то. И у каждого свои обычаи.
– Хм. Ну, стрелы у них одинаковые, и князь Калейвский, насколько я знаю, тоже их особо между собой не различает. Он сыт по горло их набегами и желает преподать им кровавый урок.
– Это завсегда хорошо, – согласился Одда, оскалив подпиленные зубы.
– Единственно, не своими руками хочет он это сделать.
– Князья – они такие, да, – покивал отец Ярви.
– И он перекрыл Запретную цепью и не пропускает ни одну воинскую ладью – пока мы, северяне, не поможем ему отмстить неразумным коневодам.
Ральф расправил широкие плечи и выкатил грудь:
– Он же не посмеет остановить служителя Гетланда!
– Ты не знаешь князя Варослава. Более того, ни один разумный человек не захочет свести с ним знакомство. Мы сумели вырваться только потому, что я наплел ему с три короба: мол, я отправлюсь с вестями и соберу ему воинов со всего моря Осколков. Я бы на вашем месте развернулся и плыл дальше с нами.
– Мы поплывем дальше, – отрезал Ярви.
– В таком случае, желаю вам всяческой удачи с погодой. И надеюсь, что вам не понадобится удача в бою, – и Дженнер Синий отхлебнул из своего стакана. – Однако сдается мне, что она вам все-таки понадобится.
– Как и всякому, кто желает пройти через верхние волоки.
И Скифр легла на спину, заложив руки за голову, и протянула босые ноги к огню.
– Не хочешь испытать свою, пока есть возможность?
– Что у тебя на уме, женщина? – прорычал Гнутый.
– Дружеский поединок на деревянных мечах! – и Скифр широко зевнула. – Ученик мой уделал всех на этом корабле, я бы против него кого-то новенького поставила…
– Твой ученик? И кто же это? – спросил Дженнер, настороженно поглядывая на Доздувоя, который высился в тени подобно горе.
– Не, – отмахнулся гигант. – То не я.
Колючка сжала зубы, приняла решительный вид, поднялась и вышла к огню:
– Это я.
Повисло молчание. Потом Гнутый недоверчиво хихикнул, а вслед за ним послышалось еще несколько смешков.
– Вот эта недостриженная побродяжка?
– Девка? Да она щит не удержит!
– Ей не щит, ей нитку с иголкой держать надо! Пусть мне носок заштопает, хе!
– Тебя самого придется штопать – после того, как она тебя отделает! – рявкнул Одда, и у Колючки потеплело на душе.
Парень где-то на год старше вымолил себе право отмутузить ее в первый раз, и обе команды собрались в шумный круг. Запалили факелы, все орали, кто-то выкрикивал оскорбления, кто-то подбадривал поединщиков, кто-то делал ставки. Парень был высокий, с широкими запястьями и недобрым взглядом. Отец Колючки всегда говорил: «Страх – дело хорошее. Боишься – значит, будешь осторожнее. Боишься – останешься в живых». Ну и хорошо, ну и замечательно. Потому что сердце Колючки колотилось так, что чуть голова не лопалась.
– Это ж я деньги буду ставить на непонятно кого? – проорал Гнутый и рубанул серебряный браслет напополам топориком.
И поставил его, понятное дело, против Колючки.
– С тем же успехом можно было б деньги в реку бросить! Возьмешь вторую половинку?
Но Дженнер Синий только погладил бороду, и его собственные браслеты зазвенели:
– Нет уж, я свои денежки лучше приберегу.
Нервничать она перестала сразу, как скрестились деревянные мечи. Колючка сразу поняла: парню против нее не выстоять. Она увернулась от второго удара, отбила третий – и парень пролетел мимо нее. Он был сильный, но пер вперед слепо и зло, и вес распределять не умел. Она поднырнула под дурацки занесенной рукой, едва не рассмеявшись – это ж надо, какой неуклюжий! – дернула его щит вниз и врезала по лицу – хлестко и сильно. Парень осел в грязь, глупо моргая. Из носа хлестала кровь.
– Ты – буря, – для нее одной тихо сказала Скифр. Вокруг дико орали. – Не жди, когда тебя ударят. Пусть они тебя боятся. Пусть растеряются!
На следующего поединщика она напрыгнула с диким воплем, прямо после того, как Дженнер отмахнул – бой начинается. Вышибла в толпу не ожидавших такого дружков, треснула по животу деревянным мечом и выдала звонкий и четкий удар по кумполу тренировочным топором – аж вмятина на шлеме осталась. Тот пьяно зашатался, ощупывая голову – шлем аж по самые глаза ему насадился, а команда «Южного ветра» помирала с хохоту.
– Люди, привыкшие сражаться в щитовом строю, обычно не готовы к боковым ударам – только вперед смотрят. Используй эту слабость.
Следующим вышел крепыш-коротышка, осторожный и внимательный. Она позволила ему загнать себя к самому краю площадки – он теснил ее щитом, а команда «Черного пса» сначала улюлюкала, потом орала от восторга. А потом она как напрыгнула на него, сделала вид, что сейчас ударит слева, а сама ударила справа, поверх щита, он тут же поднял щит, и тогда она подцепила его за щиколотку топором, опрокинула на спину и приставила кончик меча к горлу.
– Вот. Всегда бей оттуда, откуда не ждут. Нападай. Бей первой. И последней.
– Сукины дети, ни на что не годитесь! – взревел Гнутый. – Позор на мою голову!
И он подхватил выпавший из руки предыдущего бойца меч, взял щит с маленькой белой стрелкой и вступил в круг.
Он был коварен, быстр и умен, но она была быстрее, умнее и гораздо, гораздо коварнее – Скифр научила ее таким финтам, что Гнутому и не снились. Она плясала вокруг него, изматывая, осыпая ударами, и так закружила, что он не знал уже, откуда ждать нападения. А напоследок она забежала сзади и выдала ему такой удар плашмя мечом по заднице, что шлепок аж в Калейве слышно было…
– Это нечестно! – прорычал он.
Стоял он ровно, но руку на отсечение можно было дать – битая задница зверски чесалась, но он сдерживался. Похоже, Гнутый решил надуться, но поскольку он дулся все время, Колючка решила, что пусть его.
– Можно подумать, на поле боя честно дерутся, – парировала она.
– На поле боя дерутся сталью.
И он бросил наземь тренировочный меч.
– Будь у меня в руке настоящий клинок, все было б по-другому.
– А то, – покивала Колючка. – Ты сейчас расчесываешь синяки на заднице и носишься с уязвленной гордостью. А если б по-настоящему все было, я б тебе кишки из разрубленной жопы выпустила.
Мужики с «Южного ветра» заржали, как кони, Дженнер попытался успокоить своего кормчего и предложил накатить еще по одной, но тот зло отмахнулся:
– Дайте мне топор, и я тебе покажу, что к чему, сука драная!
Тут смех стих, как отрубило, а Колючка оскалилась и сплюнула под ноги:
– Неси свой топор, свинья пятнистая, я тебя разделаю!
– Нет, – вдруг сказала Скифр, придерживая Колючку рукой. – Придет время, и ты встретишься лицом к лицу со Смертью. Но не сейчас.
– Ага! – сплюнул Гнутый. – Трусы!
Колючка зарычала, но Скифр оттащила ее прочь. И, прищурившись, сказала:
– Слышь, кормчий! Пустозвон ты, вот ты кто!
Вперед выступил Одда:
– Пустозвон? Был бы пустой, был бы пустозвоном. А в нем говна по макушку!
Колючка с удивлением увидела, что в руке он сжимает поблескивающий в свете костра кинжал.
– Храбрей гребца я не видал, ни среди мужей, ни среди дев. Оскорби ее еще раз – убью, ибо так мне велит долг товарищества.
– Я с тобой встану, – проревел Доздувой, отбрасывая одеяло.
И выпрямился во весь свой немалый рост.
– И я.
И рядом с ней вырос Бранд, и в перевязанной его руке был тот самый красивый кинжал.
Тут руки потянулись к оружию с обеих сторон от костра – эля выпито было много, добавьте к этому уязвленную гордость, да и проиграли многие, когда бились об заклад… Одним словом, все могло обернуться кровавой дракой, а то и смертоубийством. Но тут меж насупленными мужиками прыгнул отец Ярви:
– Разве у нас не достаточно врагов? Зачем делать врагами друзей? Зачем напрасно лить кровь? Давайте разожмем кулак, пусть кулак превратится в ладонь! Почтим Отче Голубок! Вот, смотрите!
И он сунул руку в карман и бросил Гнутому что-то блестящее.
– Что это? – рявкнул кормчий.
– Серебро королевы Лайтлин, – умильно улыбнулся Ярви, – и на каждой монете отчеканен ее профиль!
У служителя было меньше пальцев, чем нужно, однако теми, что имелись, он пользовался с невероятной ловкостью – Ярви принялся разбрасывать сверкающие в свете костра монетки между людьми с «Черного пса».
– Не нужны нам ваши подачки! – гаркнул Гнутый, хотя многие уже бухнулись на колени – монетки подобрать.
– В таком случае, считайте это платой вперед! – воскликнул Ярви. – За то, что королева выплатит вам, если вы явитесь перед ней в Торлбю! Она и ее супруг король Атиль всегда рады храбрецам и искусным воинам! Особенно тем, кто не слишком любит Верховного короля!
Дженнер Синий тут же поднял чашу:
– Ну! За королеву Лайтлин, за ее щедрость и несказанную красоту!
И все радостно заорали, и налили, и он тут же тихонько добавил:
– И за ее коварного-прековарного служителя…
А потом добавил еще тише и подмигнул Колючке:
– Не говоря уж о той, что сидит на кормовом весле и вообще всех затмевает…
– Что случилось?! – крикнул Колл, выбираясь к костру – заспанный, встрепанный и путающийся в одеяле.
Он все-таки запутался окончательно, рухнул наземь – и опять стошнился. Все чуть животики не надорвали со смеху.
И уже через несколько мгновений все рассказывали друг другу истории, и обнаруживали общих друзей, и спорили, чей кинжал лучше, а Сафрит уволокла сыночка за ухо и макнула в реку головой. Гнутый остался в одиночестве – он так и стоял, руки в боки, и метал убийственные взгляды в сторону Колючки.
– Сдается мне, ты приобрела в его лице врага, – пробормотал Бранд, пряча кинжал в ножны.
– О, врагов я приобретаю с невероятной легкостью. Что там говорит отец Ярви? Враги – это цена успеха.
И она крепко обняла их за плечи, обоих – и Бранда, и Одду, и заметила:
– Удивительно, что у меня еще и друзья появились!

Алый день

– За щиты! – заорал Ральф.
И Бранда так и подкинуло от страха – только что он видел сладкие сны о родном доме, и вдруг раз – и из-под теплого одеяла нужно вылезать в утренний холод, а над головой алеет небо цвета крови.
– За щиты!
Люди суматошно выбирались из постелей, наталкивались друг на друга, носились, как спугнутые овцы – полуодетые, непроснувшиеся, кто при оружии, кто еще нет. Кто-то наступил на угли кострища, когда несся мимо, вихрем полетели искры. Кто-то отчаянно лез в кольчугу, путаясь в рукавах, и ревел от натуги.
– К оружию!
Колючка подскочила и встала рядом. На нестриженой половине головы волосы свалялись в безобразные колтуны, торчали космами среди наспех заплетенных косичек. А вот оружие в ее руках лоснилось свежей смазкой, и выражение лица было самое решительное. Бранд смотрел на нее и… набирался храбрости. Потому что, боги, храбрость ему сейчас очень была нужна. Он очень хотел набраться храбрости и отлить.
Они разбили лагерь в излучине реки, на единственном на многие мили холме с плоской вершиной. Из склонов торчали осколки камней, из вершины – пара кривоватых деревьев. Бранд побежал к восточному склону, где собиралась команда. И оглядел похожую на океан плоскую равнину, которая тянулась к самому рассветному солнцу. Трясущимися руками он протер заспанные глаза и увидел всадников. Призрачных всадников, скачущих сквозь утреннюю дымку.
– Коневоды? – пискнул он.
– Ужаки, я полагаю, – отец Ярви стоял, прикрывая бледные глаза ладонью от света Матери Солнца. Та как раз вставала кровавым пятном над горизонтом. – Однако они живут по берегам Золотого моря… Не понимаю, что привело их сюда…
– Невероятно сильное желание поубивать нас? – подсказал Одда.
Всадники уже виделись вполне отчетливо: красные отблески солнца на наконечниках копий и кривых мечах, на шлемах в виде звериных голов.
– И сколько их? – пробормотала Колючка – под кожей бритой части головы ходуном ходили мускулы.
– Восемьдесят? – Фрор наблюдал за приближающейся конницей совершенно спокойно – прям как за соседом, пропалывающим грядку. – Девяносто?
Тут он развязал мешочек, плюнул в него и принялся что-то размешивать пальцем.
– Сотня?
– Боги, – прошептал Бранд.
Теперь он слышал топот копыт. Коневоды приближались, над степью разносились их странные, ни на что не похожие вопли. Вокруг тоже рычали и звенели оружием: все спешно готовились к бою и призывали помощь богов. Один всадник подскакал ближе – стало видно, что у него длинные, развевающиеся на ветру волосы – и выстрелил из лука. Бранд съежился, но это был пристрелочный выстрел – так, подразнить. Стрела упала в траву, не долетев до них и половины склона.
– Старый друг как-то сказал мне: чем больше у врага численный перевес, тем слаще победа, – заметил Ральф, пробуя мозолистыми пальцами тетиву.
Та сердито загудела.
Доздувой распеленал из промасленной ткани свой гигантский топор:
– Ага. А смерть ближе.
– Кто хочет встретить Смерть стариком, греющимся у очага? – Одда растянул губы в своей безумной улыбке, на зубах блеснула слюна.
– Не вижу в этом ничего плохого.
Фрор запустил руку в мешочек и вытащил ее всю перемазанную в синей краске. Потом приложил ладонь к лицу – остался здоровенный отпечаток.
– Но я готов.
А вот Бранд был не готов. Совсем. Он вцепился в щит, на котором Рин нарисовала дракона – когда это было-то, словно вообще в другой жизни… Вцепился, до боли в изодранных веревкой ладонях, в рукоять своего топора. А коневоды носились вокруг, то разделяясь, то съезжаясь вместе, они текли по степи подобно быстрому потоку – и неуклонно приближались. Над рогатым черепом развевалось белое знамя. Он уже мог разглядеть свирепые, перекошенные, злобные лица, вытаращенные глаза. Как же их много…
– Боги, – прошептал он.
И этого он хотел? А между прочим, в кузне у Гейден совершенно скучно, сухо и безопасно, на что он променял ее?!
– Скифр!
Отец Ярви говорил так, что стало понятно – дело неотложное.
Старуха сидела, скрестив ноги, у прогоревшего костра. И таращилась в уголья, словно пытаясь вычитать по ним рецепт спасенья.
– Нет, – резко бросила она через плечо.
– Стрелы! – заверещал кто-то, и Бранд увидел их – черные длинные прутики высоко в небе, невесомо летящие с ветром.
Одна упала рядом с ним, трепеща опереньем. Надо же, дунь ветер посильней – и эта штучка из дерева и металла вошла бы ему в грудь. И он бы умер здесь, под этим кровавым небом, и никогда б не увидел сестренку, порт и помойки Торлбю. Казалось бы, что ему до тех помоек, однако из нынешнего его далека даже дерьмо казалось привлекательным и родным до печенок…
– А ну в стенку, уроды ленивые! – заорал Ральф, и Бранд вскарабкался и встал между Оддой и Фрором.
Дерево и металл заскрипели, когда они подняли щиты: левый край под щит, правый – на щит соседа. Тысячу раз они это делали на тренировочной площадке – вот руки и ноги все запомнили и делали все сами по себе, раз уж голова словно глиной забита. Бойцы с копьями и луками встали сзади и хлопали по плечу, подбадривающе ворча. А те, у кого щита не было, стояли наготове: их дело – убивать тех, кто прорвется через стенку. И встать на место того, кого убьют. Потому что сегодня кого-нибудь обязательно убьют. Как пить дать.
– Даже позавтракать не дали, сукины дети! – зло заметил Одда.
– Ежели б я шел кого убивать, я б ему ни за что пожрать не дал! – рассудительно заметил Фрор.
Сердце Бранда билось так, что едва из груди не выпрыгивало, колени дрожали – хотелось припустить подальше отсюда, челюсти сжимались до хруста – хотелось стоять до конца и не опозориться. Он повел плечами – как все плотно-то стоят… Боги, как отлить хочется…
– Как ты получил этот шрам? – прошептал он.
– Тебе сейчас рассказать? – рыкнул Фрор.
– Мы с тобой плечом к плечу стоим, вот умру – как я узнаю, с кем стоял?
– Отлично! – ванстерец оскалил зубы в безумной улыбке, здоровый глаз казался белым посреди вымазанным синим лица. – Вот умрешь – тогда и расскажу.
Отец Ярви, пригибаясь, чтоб из-за стенки особо не вылезать, выкрикивал что-то на языке коневодов – надо же было умягчить дорогу Отче Миру. Но коневоды не отвечали, только шикали и бились о дерево стрелы. Кто-то закричал от боли – стрела попала в ногу.
– Этот день принадлежит Матери Войне, – пробормотал Ярви, вскидывая в руке изогнутый меч. – Покажи им, как надо стрелять, Ральф!
– Стрелы! – проорал кормчий, и Бранд отступил, наклонив щит – чтоб щель для лучника сделать.
Ральф встал у него за спиной, натянул до отказа свой черный лук. В этот раз тетива гудела яростью. Бранд почувствовал на щеке ветерок от выпущенной стрелы, а потом шагнул вперед и сомкнул щиты с Фрором.
Из степи донесся пронзительный вопль – стрела попала в цель. Команда расхохоталась и заулюлюкала, и все показывали языки, и коневоды видели их свирепые, перекошенные, злобные лица. Бранду, впрочем, совсем не хотелось смеяться и улюлюкать. Ему все сильнее хотелось отойти в сторонку и отлить.
Все хорошо знали тактику коневодов: наскочили – откатились, заманили врага в ловушку, измотали обстрелом. Однако щитовую стенку на раз стрелой не пробьешь, да и лук Ральфа оказался в деле даже страшней, чем выглядел. Они стояли на вершине невысокого, но все же холма, так что бил он дальше, чем всадники. И, несмотря на преклонные годы, не промахивался. Одна за другой вниз по зеленому склону свистели его стрелы, а Ральф стоял спокойный, как вода в старице, и терпеливый, как камень. Команда снова разразилась восторженными кликами: кормчий спешил всадника – стрела подбила лошадь, наездник рухнул в траву. Остальные отошли на выстрел и стали собираться в кучку.
– Они не могут нас окружить, потому что позади река.
Между ними протиснулся отец Ярви и поглядел поверх щита Одды.
– Они не могут пустить лошадей по склону, потому что кругом булыжники, к тому же мы на вершине. Моя левая рука выбрала нам хорошее место для лагеря.
– Не первый раз пляшем, – мрачно заметил Ральф, отпуская с тетивы очередную стрелу. – Они спешатся и пойдут на нас, и разобьются о щитовую стенку, как Матерь Море о скалы.
Между прочим, скалы не чувствуют боли. И кровь у них не идет. И еще они не умирают. Бранд приподнялся на цыпочки, чтобы глянуть поверх щитов, и увидел, что ужаки слезают с коней. И готовятся к атаке. Как же их много… Раза в два больше, чем людей на «Южном ветре»… А может, и в три…
– Чего они хотят? – прошептал Бранд.
Голос его, как выяснилось, дрожал от ужаса, и Бранду стало еще страшнее.
– Есть время спрашивать человека, чего он хочет, – ответил Фрор – а вот в его голосе страха не слышалось вовсе. – И есть время проламывать ему голову. Сейчас время для второго.
– Удерживаем их, ни шагу назад! – проревел Ральф. – По моей команде прем вперед и спихиваем этих ублюдков с холма. Спихиваем, сечем, топчем, никакой пощады, поняли! Стрела.
Они резко развели щиты, Бранд успел заметить – люди бегут. Ральф выстрелил, самый быстрый получил в ребра, согнулся, пополз, завывая, умоляя о чем-то своих друзей – те бежали вверх.
– А теперь – стоим и ни с места! – выкрикнул Ральф, отбрасывая лук и поднимая копье. – Держимся!
Вокруг рычали, плевались и бормотали молитвы Матери Войне, шум дыхания эхом отдавался от дерева щитов. Моросило, на шлемах и краях щитов оседала роса. Очень хотелось отлить. Прямо очень сильно хотелось.
– О истинный Бог наш! – закричал Доздувой.
Снизу уже топотали, и выли, и выкрикивали боевые кличи.
– Всемогущий! Всезнающий Бог наш! Порази этих язычников!
– Да я их сам поражу! Бей ублюдков! – выкрикнул Одда.
И тут на них налетели, и Бранд охнул от удара, и отступил на полшага, а потом налег со всей мочи на щит, и попер вперед, и сапоги скользили на мокрой траве. И билось, и скрежетало, и колотило железо о дерево. Как гроза, как железный ливень. Что-то со звоном врезалось в край щита, он отшатнулся, в лицо полетели щепки, а за щитом вопила кривая рожа дьявола…
Фрор выпучил изуродованный глаз и принялся на пределе легких выкрикивать «Песнь о Бейле».
– Рука из стали! Глава из стали! Сердце из стали!
И он исступленно молотил по чему ни попадя мечом:
– Вам смерть пришла, запела сотня!
– Вам смерть пришла! – рявкнул Доздувой.
Плохое время, чтоб стихи читать, но остальные подхватили клич, и песня вспыхнула у них на губах, в груди, в глазах, красных от гнева.
– Вам смерть пришла!
А чья? Наша или коневодов? Никто же не сказал! А потому что – неважно. Матерь Война распростерла железные крылья над равниной, и тень пала на каждое сердце. И Фрор снова ударил, и задел Бранда – навершием прям над глазом, и голова его зазвенела.
– Вперед! Поднажми! – заорал Ральф.
И Бранд заскрежетал зубами и поднажал, и щит скрипел о щит. Вот кто-то с воплем упал – ударили копьем под щит и разодрали ногу, но Бранд пер вперед. И он слышал голос за щитом, так ясно, что разбирал слова, и враг был рядом, их разделяла лишь доска. И он выпростал руку и ударил топором поверх щита, еще и еще, бульканье, стон, рев, и топор врезался во что-то. Мимо ударило копье, прям поверх щита, и кто-то взвыл. Фрор сцепился с кем-то, чей нос уперся ему прямо в лоб. Все ревели и рычали, били мечом и перли, перли вперед, намертво сцепившись.
– Сдохни, сука, сдохни!
Бранду дали локтем в челюсть, рот наполнился кровью, в лицо полетела грязь, глаз не видел, он пытался проморгаться, и рычал, и ругался, и пихал, и оскальзывался, и сплевывал соль, и снова пихал. И склон был под ними, и они знали, что делали, и медленно, но верно стена пошла вниз, спихивая с холма врагов – прочь, прочь, убирайтесь, откуда пришли.
– Вам смерть пришла, запела сотня!
Бранд видел, как один из гребцов зубами впился в шею ужака. Видел, как Колл добил ножом упавшего. Как Доздувой размахнулся над падающим от удара щита человеком и как лезвие топора показалось у того из спины. И что-то отскочило от лица Бранда, и он зашипел от неожиданности – стрела, что ли? Оказлось, палец.
– Поднажми, я сказал! Вперед!
И они перли и перли вперед, адски рыча и напрягая каждую мышцу, и стояли они слишком плотно, и топор он вытащить не мог и уронил его, а вместо этого изловчился и просунул руку к ножнам и выдрал кинжал, который сковала для него Рин.
– Рука из стали! Сердце из стали!
И рукоять кинжала легла ему в ладонь, и он вспомнил лицо сестры в свете очага и вспомнил их лачугу. И эти ублюдки – они встали между ним и ей, и ярость взбурлила в нем. И он увидел лицо, грубые железные кольца в косах, и он вздернул щит и ударил в это лицо, и человек запрокинул голову, и он ударил снизу, под нижний край щита, и железо жалостно заскрежетало, и он ударил снова, и рука стала липкой и горячей. Человек упал, и Бранд наступил на тело, снова и снова, он топтал его, и его вздернул вверх Одда и прошипел сквозь зубы:
– Вам смерть пришла!
Сколь раз он, затаив дыхание, слушал эту песню, подпевал, мечтал о том, что когда-то и сам встанет щитом к щиту и прославится? Вот об этом он мечтал, да? А ведь здесь нет никакого искусства, только слепая удача, никаких благородных поединков – только безумие против безумия, нет здесь места коварству, и уму, и даже мужеству – если только под мужеством не понимать ослепление битвы, которая несет тебя потоком, как река топляк. Наверное, это оно и есть…
– Бей их!
Страшный грохот, и звон железа о железо, и стук дерева о дерево, и люди орут на пределе легких осипшими голосами. Бранд не понимал, что слышит. Что значат эти звуки. Последняя Дверь распахнулась перед всеми, и каждый пытался уйти в нее не посрамленным.
– Вам смерть пришла!
А дождь лил все сильнее, и сапоги вырывали траву клочьями и месили красную землю, и земля становилась глиной, а он устал, и каждая мышца болела, а конца этому не предвиделось. Боги, как же отлить хочется. Что-то врезалось ему в щит, чуть руку из сустава не вывернуло. Над ухом мелькнул алый клинок, и он увидел – это Колючка.
У нее вся щека была забрызгана кровью. И она улыбалась. Улыбалась, словно ей было хорошо и радостно. Как дома.

Радость битвы

Колючка умела убивать. С этим никто не посмел бы спорить.
Истоптанный пятачок перемешанной с кровищей грязи за щитовой стенкой принадлежал ей. Стенка то сдвигалась вперед, то отходила назад, но всякий, кто вступал на окровавленную траву, встречался с ней. Встречался со смертью.
Щитовая стена медленно сползала вниз по склону – с грохотом, подобным ударам града по корпусу «Южного ветра». Врага спихивали, рубили, топтали и волокли между щитов – словно разъяренная змея сжирала мышь. Кто-то попытался встать, и она ударила его мечом в спину – отцовским мечом. Перепачканное кровью лицо искажали боль и страх.
Странно, убивать настоящим мечом должно быть труднее, чем тренировочным, ан нет. Сталь – она такая легкая, такая острая. И рука – быстрая, сильная. Топор и меч жили свой жизнью, и у них была одна цель – убивать.
Она умела убивать. Скифр сказала это, и вот доказательство – кровь на телах врагов. Эх, видел бы все это отец! Может, он сейчас призраком стоял у нее за плечом и радовался! Эх, видел бы все это Хуннан! Она б ему кровищей в рожу плеснула – всей, что пролила этим утром. Попробовал бы он отказать ей в месте в королевской дружине! Она б и его убила.
Коневоды не умели сражаться в строю и лезли на щитовую стенку толпой, поодиночке или парами – и их храбрость стала залогом их гибели. Колючка заметила: вот один пытается пырнуть копьем Бранда, сунув оружие между щитами! Она кинулась вперед, прихватила его лезвием топора за спину, заостренная борода глубоко врезалась врагу в плечо и выволокла его меж щитов прямо к себе в руки.
И они сцепились в тесном объятии, щелкая друг на друга зубами, его длинные волосы лезли ей в рот, и они пихались коленями и локтями, и тогда отец Ярви полоснул его сзади по ногам, и она пронзительно завопила, вывобождая топор, и рубанула его в висок, сдирая шлем. Шлем укатился по истоптанному сапогами склону.
Отец говорил ей о радости битвы. Багряной радости, что Матерь Война посылает возлюбленным своим детям. И она слушала его рассказы, широко раскрыв глаза, с пересохшим ртом, сидела и слушала рядом с пламенем очага. Мать зудела, что нечего, мол, девочке такие страсти слушать, но он лишь наклонялся к самому ее уху, так что она чувствовала теплое его дыхание на щеке, и хрипловатым шепотом рассказывал и рассказывал. Да, она помнила, как он говорил о радости битвы, и теперь сама чувствовала ее.
Вокруг все горело, полыхало, приплясывало, дыхание обжигало горло, и она кинулась к тому концу щитовой стенки, где отступали, где наших отжимали, отпихивали – и вот-вот могли взять в кольцо. Два ужака вскарабкались на булыжники, торчавшие из склона холма, и окружили Доздувоя. Она рубанула одного в бок, тот перегнулся пополам. У второго было копье, но какой же он медленный, как муха в меду – нна! И она скользнула, увернулась и подрубила ему ноги, хохоча от радости, и враг укатился прочь.
Мимо свистнула стрела, и Доздувой дернул ее к себе за щит. В нем уже болтались оперением два древка. Стенка прогибалась в середине, люди с перекошенными от натуги лицами едва удерживали щиты. И тут раздался грохот, и один из наших упал. Зубы его полетели во все стороны, и стенка распалась. А в дыру ступил здоровенный ужак в маске из челюсти моржа, и клыки торчали по обе стороны от ухмыляющейся рожи, и он всхрапывал, как бычина, и крутил двумя руками огромную булаву – люди разлетались в стороны, дыра все увеличивалась.
А Колючка ничего не боялась. В ней кипела радость битвы, все сильней, все яростней.
И подскочила к гиганту, и кровь билась в уши, как прибой Матери Море. Коневод посмотрел на нее, и глаза у него были сумасшедшие, и она упала, проехалась на боку между его огромных сапог, перевернулась, рубанула по здоровенной булаве, которая ударила по земле прям рядом с ней, полоснула его сзади по ноге, и кровь запенилась большими черными пятнами, а он оседал, оседал на колени… И Фрор шагнул вперед и рубанул его, еще и еще, и синяя краска у него на лице пошла кровавыми брызгами.
И Колючка увидела, как коневоды разбегаются и несутся вниз по склону – на открытую равнину, к ждущим коням, и она вскинула топор и меч высоко-высоко к солнцу и пронзительно закричала, выплескивая полыхающий в ней – до самых кончиков пальцев горящий! – огонь. А призрак отца подтолкнул ее в спину, и она кинулась за убегающими врагами, как гончая за зайцами.
– Держи ее! – взревел Ральф, и кто-то дернул ее за спину, ругаясь на чем свет стоит, а она вырывалась, и лицо залепили волосы.
А это был Бранд, и его щетина царапала ей щеку, а левая рука под ее рукой крепко держала щит, и этот щит прикрывал ее. Ужаки убегали, но им навстречу уже шагали другие, шагали по мягкой траве, с луками наготове и довольными лицами. И много их шло, и кипящая радость битвы смылась, и накатила волна страха.
– За щиты! – рявкнул Ральф, брызгая слюной.
Люди попятились, стали плотно, становясь на место погибших, и щиты дергались и колотились друг о друга, а на них поблескивал дневной свет. Колючка услышала, как бьются стрелы о липовое дерево, увидела, как одна перелетела через край щита Бранда, свистнула ему над плечом. Одда упал, в боку его торчало древко, и он с руганью полз вверх по склону.
– Назад! Назад! Стоим крепко!
И подхватила Одду под мышки и повокла его вверх, а он стонал и отбивался и выдувал кровавые пузыри. И она упала, а он рухнул сверху, и она едва не обрезалась о собственный топор, но она все равно вскарабкалась на ноги снова поволкла его, и тут подскочил Колл и помог, и они в четыре руки затащили его на вершину холма, а за ними отступала щитовая стена. Отступала на место, на котором они стояли несколько мгновений назад, страшных мгновений. И за спиной у них текла река, а перед ними простиралась бескрайняя равнина.
И Колючка стояла, оцепенев и с пустой головой, и не знала, сколько людей из команды погибло. Трое? Четверо? Всех зацепило, но кого оцарапало, а у кого-то рана вышла тяжелая. Она и сама не знала, ранена или нет. Не знала, чья на ней кровь. И, посмотрев на стрелу в боку Одды, подумала, что парень не жилец. Впрочем, а кто здесь жилец? Сквозь щели в побитых щитах она видела склон, усеянный телами. Люди на истоптанной траве еще шевелились, стонали, раздирали ногтями раны.
– Протолкнуть вперед или вытащить? – резко спросила Сафрит, становясь на колени подле Одды.
И крепко взяла его за окровавленную руку.
Отец Ярви молча смотрел вниз, только потирал острый подбородок, и пальцы оставляли красные потеки на коже.
И ярость схлынула, будто и не было ее, и полыхавший огонь прогорел до углей. Отец не успел рассказать Колючке, что радость битвы питает заемная сила, и расплачиваешься за нее – вдвойне. Она вцепилась в мешочек с его костями, но не нашла утешения в прикосновении. И она увидела, как из ран течет кровь, и стонущих людей, и резню, что они учинили. Резню, которую она учинила на пару с ними.
Она научилась убивать, и с этим никто не посмел бы спорить.
И она переломилась пополам, словно ей ударили под дых, и закашлялась, и сблевала на траву крохотный комок рвоты, а потом распрямилась, и задрожала, и не могла отвести глаз, и вокруг нее все заливал такой яркий свет, а колени дрожали, дрожали, и навернулись на глаза слезы.
Она научилась убивать. А еще ей хотелось домой к маме.
И она увидела, что Бранд обернулся и смотрит на нее, и лицо у него все ободрано с одной стороны, а по шее течет кровь прямо в воротник рубашки, а в руке кинжал, и болтаются обрывки повязки, а кинжал – красный-красный.
– Ты как? – просипел он.
– Не знаю, – ответила она, и ее снова стошнило, а если б она успела поесть, то блевать бы ей не переблевать.
– Нам нужно вернуться на «Южный ветер», – послышался чей-то подвизгивающий от страха голос.
Отец Ярви покачал головой:
– Они нас перестреляют с берега.
– Нам нужно чудо, – выдохнул Доздувой, поднимая взгляд к розовому небу.
– Скифр! – крикнул Ярви, и старуха вздрогнула, словно от укуса мухи, и забормотала, и еще сильней сгорбилась. – Скифр, сделай же что-нибудь!
– Они возвращаются! – заорали от щитов – битых, раздолбанных щитов, сколько они выдержат…
– Сколько их? – спросил Ярви.
– Больше, чем в прошлый раз! – крикнул Ральф, накладывая стрелу на тетиву.
– Насколько больше?
– Намного больше!
Колючка попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. И слабость такая накатила, отцовский меч едва в руке держался. Колл понес воды стоявшим со щитами, и люди пили, и ругались, и морщились от боли – все ж раненные.
Фрор прополоскал водой рот и сплюнул.
– Время дорого продать наши жизни! Вам смерть пришла!
– Вам смерть пришла… – пробормотала пара голосов, но вызова в них не слышалось, только одно горькое сожаление.
Колючка слышала, как приближаются коневоды, слышала их боевой клич и быстрые шаги. Слышала, как рычит команда – люди готовились встретить набегающего врага в щиты, и, несмотря на слабость, она сжала зубы и вскинула окровавленные меч и топор. И пошла к щитовой стене. К той самой полоске истоптанной грязи за ней, хотя самая мысль об этом пробуждала в ней что угодно, только не радость.
– Скифр! – взвизгнул отец Ярви.
И с воплем ярости старуха вскочила на ноги и отбросила плащ.
– Да будьте вы прокляты!
И она затянула песнопение, тихо-тихо, но голос ее становился все громче и громче. И она прошла мимо, и Колючка не понимала, что она поет, и никогда не слышала, чтоб люди произносили такие слова. И так она поняла, что то был не язык людей.
Ибо то были эльфьи слова и эльфья магия. Магия, что расколола Бога и разбила мир, и каждый волосок на теле Колючки встопорщился, словно бы задул северный ветер.
Скифр все пела и пела, все громче, быстрее и свирепей, и из-за опутывающих тело лохмотий она выдернула два шипастых и источенных прорезями куска темного металла, и она вдвинула один в другой с громким щелканьем, словно запирала замок.
– Что она делает? – спросил Доздувой, но отец Ярви отодвинул его своей искалеченной рукой.
– То, что должна.
Скифр держала в руке эльфью реликвию. И она вытянула руку, приказав:
– Отойдите!
И колеблющаяся щитовая стена распалась, и Колючка посмотрела в щель. А там… там бежали коневоды, целая толпа их, нет, куча, они ползли, как насекомые, огибали тела своих павших, быстро перепрыгивали, и в глазах у них была смерть.
А потом совсем рядом словно бы громыхнуло громом, и вспыхнул свет, и ближайший ужак опрокинулся назад, словно бы его столкнул вниз по склону гигантский палец. А потом щелкнуло и хлопнуло еще, и команда недоуменно зароптала – потому что вниз укатился еще один человек, укатился подобно детской игрушке, и пламя вспыхнуло у него на плече.
Скифр завывала все громче и пронзительней, из эльфской реликвии вылетали ошметки блестящего железа и падали, дымясь, на траву у ее ног. Люди скулили, смотрели, раскрыв рот, и цеплялись за амулеты – страшное ж колдовство, страшней, чем ужаки! Шесть громовых ударов раскатилось над равниной, и шесть мужей пали мертвыми и искалеченными, а остальные коневоды развернулись и бежали, крича от ужаса.
– Великий Боже, – прошептал Доздувой, осеняя грудь священным знамением.
На холм опустилось молчание. Впервые за долгое время не слышалось ни звука. Только ветер шептался с травой и булькало что-то в горле Одды. И пахло странно, словно бы жженым мясом. Один из ошметков металла подпалил траву, Скифр шагнула вперед и затоптала пламя сапогом.
– Что ты наделала? – прошептал Доздувой.
– Я произнесла имя Божие, – ответила Скифр. – Имя, написанное огненными письменами, открытое лишь знающим эльфьи руны, ибо эльфы запечатлели его до Разрушения Божьего. Я сорвала Смерть с ее места у Последней двери и отправила выполнять мои приказы. Но за такое нужно платить. Всегда нужно платить.
И она подошла к Одде, что сидел, весь бледный, прислонившись к дереву. А Сафрит склонилась над ним, пытаясь вытащить стрелу.
– В имени Божием семь букв, – сказала она, направляя на него смертоносную железную штуку. – Прости.
– Нет! – вскрикнула Сафрит, пытаясь заслонить собой Одду, но тот осторожно отодвинул ее.
– Кто хочет умереть стариком?
И он снова оскалился в безумной своей улыбке, только теперь подпиленные острые зубы блестели красным.
– Смерть ждет каждого.
И следом раздался еще один оглушительный хлопок, и Одда выгнулся, задрожал, а потом упал и не двигался, и из черной дырки в его кольчуге поднимался дымок.
Скифр стояла и смотрела под ноги.
– Я же сказала, что покажу вам настоящее волшебство.

Не как в песнях

– Они бегут.
Ветер вскинул волосы и облепил окровавленное лицо. Колючка смотрела вслед ужакам – всадники и лишенные седоков кони уже исчезали среди моря травы.
– И я их очень хорошо понимаю, – пробормотал Бранд, наблюдая за Скифр.
Та снова запахнула плащ, плюхнулась в траву и вцепилась в амулеты на шее. И уставилась неподвижным взглядом в переливающиеся жаром уголья.
– Мы хорошо сражались, – сказал Ральф, но голос его казался безразличным и мертвым.
– Руки из стали, – и Фрор кивнул, отирая мокрой тряпкой краску с лица. – О такой победе только в песнях петь.
– В общем, мы победили.
И отец Ярви поднял кусок металла, что Скифр оставила на траве. И повернул его к солнцу. Металл заблестел. Какая-то штука, пустая внутри, и она все еще дымилась. Как такая может пролететь через равнину и убить человека?
Сафрит мрачно покосилась на Скифр и отерла окровавленные руки:
– Победили. Только с помощью черной магии.
– Мы победили, – отец Ярви пожал плечами. – У битвы есть два исхода, и этот – предпочтительнее. Пусть Отче Мир оплачет наши методы. А Матерь Война обрадуется результатам.
– А что насчет Одды? – пробормотал Бранд.
Ничто не брало этого коротышку, и вот он ушел через Последнюю дверь. Все, шутки кончились…
– Он бы не выжил. Такая рана… – пробормотал Ярви. – Либо он, либо мы – так обстояло дело.
– Безжалостная арифметика, – отозвалась Сафрит и сжала губы в ниточку.
Служитель даже не посмотрел в ее сторону:
– Вот такие уравнения и положено решать начальствующему…
– А вдруг это колдовство навлечет на нас проклятие? – спросил Доздувой. – Вдруг Бог снова расколется? Вдруг…
– Мы – победили.
И голос отца Ярви сделался холодным, как сталь обнаженного меча, и он сжал пальцы своей здоровой руки вокруг круглой штуки из эльфьего металла, и костяшки пальцев побелели.
– Поблагодари же за это бога, в которого ты веришь, если знаешь, как это делать. И помоги остальным похоронить мертвых.
Доздувой захлопнул рот и ушел прочь, качая огромной башкой.
Бранд разжал стертые пальцы и уронил щит. Нарисованного Рин дракона изрубили и покорябали, на краю блестели свежие зарубки, а повязки на руке пропитались кровью. Боги, сколько ж на нем синяков и ссадин, и как же болит все тело. У него сил стоять не осталось, не то что спорить насчет того, что такое хорошо и что такое плохо и что есть благо в данном конкретном случае. К тому же у него шея в одном месте ободралась. Он потрогал – мокро как-то. Царапина небось, только кто заехал, друг или враг, он не знал. А не все ли равно, болит одинаково…
– Положите их как подобает, – говорил тем временем отец Ярви, – срубите эти деревья для погребальных костров.
– Что, и этих ублюдков? – удивился Колл и показал на окровавленные и ободранные трупы коневодов, которые валялись на склоне.
Вокруг них уже ходил кто-то из команды, приглядывался, не забрать ли что ценное.
– И их тоже.
– А их-то зачем на погребальный костер класть?
Ральф взял парнишку за локоть:
– Потому что если мы здесь нищих побили, мы сами нищие. А ежели мы побили славных мужей, мы славней их.
– Ты ранен? – спросила Сафрит.
Бранд поглядел на нее так, словно бы она на иноземном языке с ним говорила:
– Чего?
– Сядь.
Вот это совсем нетрудно было исполнить. Колени так ослабли, что он еле стоял. И сидел и смотрел на исхлестанную ветрами вершину холма, как люди отложили оружие и принялись сволакивать тела в длинные ряды, а остальные взялись рубить деревья – на костер. Сафрит наклонилась над ним и ощупала порез на шее сильными пальцами.
– Неглубокий. Видала я и похуже раны.
– Я человека убил, – пробормотал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Наверное, это звучало, как похвальба, но только он не хватился.
– У него ж, наверное, семья была. И он о чем-то думал, на что-то надеялся…
Ральф присел на корточки рядом с ним и поскреб в бороде.
– Убить человека – непросто, что бы там скальды ни пели.
И он по-отечески обнял Бранда за плечи:
– Но сегодня ты поступил правильно. Благое дело совершил.
– Правда? – пробормотал Бранд, потирая свои перевязанные руки. – Я все думаю… кто он был. И почему пришел сюда, и зачем дрался. И лицо его вижу, прям перед собой.
– Есть такое дело. И, может, будешь и дальше его видеть, пока сам за Последнюю дверь не шагнешь. Такова цена того, что стоишь в щитовой стене, Бранд.
И Ральф протянул ему меч. Хороший меч, с окованной серебром рукоятью и битыми старыми ножнами.
– Это меч Одды. Он бы отдал его тебе. У хорошего воина должен быть хороший меч.
Бранд, конечно, всегда мечтал о собственном мече, а вот сейчас посмотрел – и чуть не сблеванул.
– Я не воин.
– Нет. Воин.
– Воин ничего не боится.
– Это дурак ничего не боится. А воин стоит и не бежит, несмотря на страх. Ты стоял и не бежал.
Бранд пощупал штаны – мокрые.
– Я стоял и обоссался.
– Ты не один такой.
– Герой в песнях никогда не ссытся.
– Ну да.
И Ральф пожал ему на прощанье плечо и поднялся на ноги.
– Вот почему песни – это песни, а жизнь – это жизнь.
Матерь Солнце уже высоко поднялась над степью, когда они пустились в путь. За их спинами медленно поднимался к небу дым погребального костра. И хотя кровь слилась с неба, уступив безмятежной голубизне, она все равно запеклась у Бранда под ногтями, и в его повязках, и на его зудящей шее. И этот красный день еще не кончился. Теперь каждый следующий день тоже будет красным.
У мачты лежали четыре весла, и над равниной уже кружился пепел мужей, что сидели за ними. Скифр скорчилась среди сундуков, погруженная в свои мрачные мысли, нахлобучив капюшон. Гребцы пытались отодвинуться от нее как можно дальше – была бы их воля, они б и с корабля попрыгали, лишь бы с ней не плыть.
Бранд поглядел на Колючку, когда они садились на свою скамью. Она тоже оглянулась, и лицо у нее было белое и безжизненное, как у Одды, когда они обкладывали его поленьями. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.
Они стояли плечом к плечу. Стояли у самой Последней двери. Стояли лицом к лицу со Смертью, и доброй была их жатва для Матери Воронов. Что бы там ни говорил наставник Хуннан, они оба стали воинами.
Вот только все было совсем не как в песнях. Совсем не так.

Что нужно Гетланду

Калейв расползся вширь и вдаль, мерзкой грязюкой стекая с одного берега Запретной, перекидываясь, подобно парше и заразе, на другой. Дымы бесчисленных костров закрывали небо, кружили хищные птицы.
Княжеские палаты стояли на невысоком холме над рекой. Издалека видать золоченые конские головы на резных балках, а стена вокруг них сложена то ли из камня, то ли из глины, и потому непонятно, обрушилась она или расползлась. А за ней жались один к другому деревянные домишки, забранные в ограду из здоровенных бревен – по ней прохаживались стражники, и солнце блестело на остриях их копий. А вот за оградой начинался полный хаос – уродливый лагерь из палаток, юрт, повозок, шалашей и каких-то жутких халуп тянулся во все стороны, дымя и уродуя открывающийся вид.
– Боги, скоко ж тут народу, – пробормотал Бранд.
– Боги, и это город? – пробормотала Колючка.
– Калейв – он как мочевой пузырь, наполняется постепенно, – сказала Скифр.
Она как раз закончила ковыряться в носу, придирчиво оглядела извлеченное и обтерла пальцы о плечо ближайшего гребца, причем так, что бедняга этого не заметил.
– Весной он наполняется северянами и людьми из Империи, а коневоды из степей приезжают сюда торговать. А летом он переполняется и лопается, и его содержимое выливается в степь. А зимой они все разъезжаются по своим делам, и он усыхает до маленькой фитюльки.
– Воняет, как мочевой пузырь, это точно, – проворчал Ральф, морща нос.
Две здоровенные приземистые башни из толстых бревен торчали по обеим сторонам реки, а между ними висели цепи из черных увесистых звеньев, усеянных шипами. Цепи качались и натягивались в пенной воде, течение сердито ревело и несло на них щепки и мусор, и ни один корабль не мог пройти вниз по Запретной.
– Железная сеть князя Варослава принесла ему хор-роший улов, – пробормотал отец Ярви.
Колючка никогда не видела столько кораблей. Они покачивались на волнах, теснились у причалов, лежали плотными рядами на берегах – все со сложенными мачтами. Здесь можно было увидеть корабли из Гетланда, Вастерланда и Тровенланда. Здесь были корабли из Ютмарка и с Островов. А еще они увидели корабли, которые, наверное, пришли с юга – темные, с толстым брюхом, как такие тащить через верхние волоки, непонятно. Даже две гигантские галеры прибыли – ох и здоровые, трехпалубные, с тремя рядами весел. «Южный ветер» казалась утлым челноком рядом с ними…
– Ты только посмотри, какие чудища… – пробормотал Бранд.
– Корабли из Южной Империи, – пояснил Ральф. – Команды у них по триста человек.
– Вот команды-то ему и нужны, – сказал отец Ярви. – Чтобы устроить этот дурацкий поход против коневодов.
У Колючки мысль о том, что надо будет снова с коневодами драться, не вызвала никакой радости. Застрять на все лето в Калейве тоже не улыбалось. В отцовских историях, кстати, про вонь ни слова не было.
– Думаешь, он захочет нашей помощи?
– Конечно, захочет. Так же как и мы хотим получить помощь от него.
И Ярви мрачно поглядел на княжеский дворец.
– Вопрос в том, потребует ли он ее…
Потому что от многих других он ее именно что потребовал. В гавани толпились люди со всего моря Осколков, и не сказать, что в хорошем расположении духа. Они застряли в Калейве и ждали, когда князь Варослав соизволит убрать перегораживающие реку цепи. Они праздно шатались среди покосившихся палаток, сидели с мрачными мордами под гниющими навесами, резались в кости (утяжеленные свинцом, а как же иначе, честно, что ли, здесь играть), пили прокисший эль и ругались на чем свет стоит. И смотрели на всех крайне неприветливо – особенно на новоприбывших.
– Варославу надо срочно найти врага для этих храбрых мужей, – пробормотал Ярви, когда они спускались по сходням. – А то они найдут с кем подраться прямо тут.
Фрор покивал – он как раз вязал носовой конец.
– Хуже нет, когда воин бездельничает.
– И все они смотрят на нас.
Этим утром Бранд как раз снял повязки и теперь нервно ковырял корочки, покрывавшие оставленные веревкой ссадины.
Колючка пихнула его локтем:
– Может, твоя слава уже опередила тебя, Подниматель Кораблей.
– Скорее, нас опередила слава отца Ярви. Мне слава не нужна.
– А ты притворись, что нужна, – усмехнулась Колючка и состроила свирепую мину.
На них смотрели, она смотрела в ответ, причем нагло. Ну, во всяком случае пыталась: горячий ветер швырял в глаза песок, рубашка липла к потной спине.
– Боги, как же здесь воняет…
Бранд еле дышал – такой стоял смрад. Со скрипучих причалов они сошли на Отче Твердь, и Колючка согласно покивала – вздохнуть полной грудью она не могла. На кривых улицах запекался под безжалостным солнцем навоз, собаки дрались за отбросы, а над воротами торчали шесты с нанизанными на них тушками животных.
– Они их продают? – удивился Бранд.
– Нет, это подношение, – ответил отец Ярви. – Так их боги сразу видят, кто принес жертву, а кто нет.
– А это что?
И Колючка кивнула в сторону мачты, которая одиноко торчала посреди площади. С нее свешивались какие-то ободранные туши. Их тихонько раскачивал ветер, жужжали мухи.
– Дикари, – мрачно процедил Ральф.
Колючка вдруг поняла, что это не туши, а трупы. К горлу тут же подкатила рвота.
Отец Ярви нахмурился и покачал головой:
– Ванстерцы.
– Что?
Боги знали, как не любила Колючка ванстерцев, но по какому праву князь Калейвский содрал с них кожу?!
Ярви ткнул пальцем в деревянную доску, на которой было что-то нацарапано:
– Это люди с корабля, которые ослушались князя Варослава и попытались уплыть. Да будет их пример наукой другим людям с берегов моря Осколков.
– Боги, – прошептал Бранд.
Жужжание мух почти заглушило его голос.
– Неужели Гетланд хочет помощи от человека, творящего эдакие пакости?
– Что мы хотим и что нам нужно – это две разные вещи.
Дюжина вооруженных молодцов прокладывала себе путь сквозь толпу. Может, князь Калейвский и воевал с коневодами, но воины его особо не отличались от ужаков – во всяком случае, на вгляд Колючки. Она точно таких же громил убивала в том бою на берегу Запретной. Среди воинов шла женщина, очень высокая и очень худая. Черные-пречерные волосы прикрывал шелковый платок, расшитый монетками.
Она остановилась перед ними и отвесила изящный поклон. На тонкой шее болталась сумка:
– Я служу Варославу, Великому князю Калейвскому.
– Приветствую! А я…
– А вы – отец Ярви, Служитель Гетланда. Князь поручил мне препроводить вас к себе в палаты.
Ярви и Ральф переглянулись:
– Мне радоваться или бояться?
Женщина поклонилась снова:
– Мой совет – и радоваться, и бояться. А еще – не мешкать.
– Мы проделали долгий путь ради этой встречи, так что медлить я не собираюсь. Ведите нас к князю.
– Я отправлю с тобой кой-кого, – прорычал Ральф, но отец Ярви лишь покачал головой:
– Я возьму с собой Колючку и Бранда. Нужно идти без большой свиты, в сопровождении самых молодых. Это жест доверия.
– Доверия к кому? Варославу? – пробормотала Колючка, когда их окружили воины князя.
– Я притворюсь, что доверяю ему.
– Но он же поймет, что ты притворяешься!
– Естественнно! Но хорошие манеры зиждутся именно на таком странно-хрупком фундаменте.
Колючка поглядела на Бранда, тот ответил таким же беспомощным взглядом.
– Будьте очень осторожны, – прошептала на ухо Скифр. – Люди степи жестоки, но даже они говорят, что Варослав – жестокий человек. Плохо, если вы окажетесь в его власти.
Колючка поглядела на толстые цепи, перегораживающие реку, на свисающие с мачты тела – и пожала плечами:
– Мы уже в его власти, ничего не поделаешь.

* * * 

Княжеские палаты внутри оказались даже просторнее, чем снаружи. Крышу поддерживали могучие столпы, вытесанные из цельных стволов деревьев. Корни их уходили в плотно утоптанную землю. Из пробитых высоко под потолком окон били острые, как кинжалы, лучи света. В них плавали пылинки. В длинном очаге горел огонь – но горел еле-еле, поэтому внутри встречала прохлада, отрадная после удушающей жары снаружи.
Варослав, князь Калейвский, оказался гораздо моложе, чем думала Колючка. Может, всего на пару лет старше Ярви. А еще он был лысым. Причем даже не просто лысым, а совершенно безволосым: ни бороды, ни бровей. Голова у него была гладкая, как яйцо. А еще он сидел не на возвышении, а у очага, на обычной скамье. Высоким ростом князь тоже не отличался, одет был просто, безо всяких украшений и драгоценностей. И даже оружия при нем не было. Голое лицо против ожиданий не выражало свирепости – только полное, каменное безразличие. Словом, ничего в нем особо страшного не наблюдалось – нечем напугать рассказчика. И тем не менее князь внушал страх. И чем ближе они подходили к нему, слушая эхо своих шагов под высокими сводами, тем больше Колючка боялась.
А когда они с Брандом подошли и остановились по обе стороны от отца Ярви всего в дюжине шагов от сиденья князя, Колючка боялась Варослава как никого на свете.
– Отец Ярви.
Голос у него шелестел, как старая бумага. По мокрой спине побежали мурашки.
– Служитель Гетланда, твой приезд – честь для нас. Добро пожаловать в Калейв, Перекресток Мира.
И он перевел взгляд с Бранда на Колючку, а потом опять на Ярви, а потом погладил между ушей здоровенную псину, уютно свернувшуюся у ножек скамьи.
– Ты верно рассчитал: когда человек твоего положения приходит ко мне едва ли не в одиночку – это льстит самолюбию…
Колючка и впрямь чувствовала себя жутко одиноко. Псина эта величиной с медведя, стражники повсюду – с луками и саблями, и длинными копьями, в странном доспехе.
Однако если Ярви и боялся, то ни чуточки не выказывал страха.
– Я полагал, что в твоем благом присутствии мне не нужна охрана, великий князь.
– Правильно мыслишь, служитель. Слыхал я, что с тобой приплыла ведьма Скарайои, Знаток Руин.
– Твоя осведомленность поражает воображение, государь. Мы называем ее Скифр, и она прибыла с нами.
– И ты не привел ее сюда.
Варослав рассмеялся – грубо и отрывисто, как собака залаяла.
– Ты и здесь не просчитался, смотри-ка… А кто эти юные боги?
– Это младшие из гребцов, чьи скамьи – последние. Колючка Бату, убившая шесть ужаков в бою на берегу Запретной, и Бранд, что поднял на своих плечах целый корабль, когда мы шли через верхние волоки.
– Убийца Ужаков и Подниматель Кораблей, вот оно как…
Бранду стало неуютно под взглядом князя, и он заерзал.
– Радостно мне видеть таковую силу, и умение, и храбрость в столь юных воинах. Так и в героев недолго уверовать, правда, отец Ярви?
– И впрямь, великий князь.
Тут Варослав дернул головой в сторону тоненькой служанки с кошелем на шее:
– Вот знак нашей благосклонности к юным и славным.
И она вытащила что-то из кошеля и вложила в ладонь Бранда, а потом и Колючки. Здоровенную монету грубой чеканки, с выбитой фигурой вздыбившейся лошади. Золотую. Монету красного золота. Колючка сглотнула: это ж скоко такая стоит?! И поняла, что никогда раньше не держала такую сумму денег в руке.
– Ты слишком щедр, князь, – прохрипел Бранд, уставившись на золотой выпученными глазами.
– Великие деяния взывают к великой щедрости. Иначе к чему растить и кормить человека?
И Варослав перевел немигающий взгляд на Ярви:
– И ежели таковы младшие гребцы на твоем корабле, то что же мы можем ожидать от сильнейших?
– Осмелюсь сказать, что некоторые из них способны истощить твою казну в мгновение ока, великий князь.
– Но в самой сильной команде есть черные овцы. Не всем быть праведниками, правда, отец Ярви? Особенно тем, что поставлены властвовать.
– Имеющий власть всегда держит одно плечо в тени.
– Так и есть. Как поживает жемчужина севера, твоя мать, королева Лайтлин?
– Она более не мать мне, великий князь, ибо я оставил родство и семью, когда принес присягу Служителя.
– Странные у вас, северян, обычаи, – и князь лениво потрепал пса по загривку. – Я думаю, что узы крови словом не разрубишь.
– Слово истины острей, чем клинок. Слова клятвы – из таких слов, великий князь. Королева ждет ребенка.
– Наследника Черного престола? Такая новость на вес золота в нынешние скверные времена.
– Все пребывают в радости и веселии, великий князь. Королева часто изъявляла желание снова посетить Калейв.
– О, пусть не торопится! Моя казна понесла страшные убытки в ее прошлый приезд, и мы до сих пор не сумели возместить их!
– В таком случае… возможно, нам следует заключить соглашение, которое бы возместило убытки – и более того, наполнило казну доверху?
Повисло молчание. Варослав поглядел на женщину, и та осторожно пошевелилась. Монеты на платке забрякали.
– Так ты за этим приехал, отец Ярви? Ты хочешь наполнить нашу казну доверху?
– Я ищу помощи.
– Вот оно что. Ты тоже ищешь доли великих мужей среди богатств этого мира.
Все снова замолчали. Колючка поняла: это ведь игра. Словесная, но такая же искусная, как финты и уловки на тренировочной площадке. И даже более опасная.
– Что ж, назови то, что ищешь. Если это, конечно, не союз против Верховного короля в Скегенхаусе.
Улыбка отца Ярви не померкла.
– Я должен был сразу понять: от глаз великого князя правды не скроешь, ибо он зрит сразу в корень. Я – и королева Лайтлин, и король Атиль – опасаемся, что Мать Война может все же раскрыть свои крыла над морем Осколков. А ведь мы этого не хотим, совсем не хотим! У Верховного короля множество союзников, и мы ищем, как уравновесить это. Те, что наживают богатства торговлей с теми, кто плавает вверх и вниз по Священной и Запретной, возможно, должны будут выбрать сторону…
– Воистину, я далек от того, чтобы выбирать сторону. Ты же видел – у меня множество дел, множество врагов, и я не смогу помочь тебе – ибо сам нуждаюсь в помощи.
– Могу ли я спросить: а Верховному королю ты сможешь помочь?
Князь прищурился:
– Ты не первый служитель, что прибыл на юг с таким вопросом…
– Не первый?
– Мать Скейр побывала здесь с месяц назад.
Тут отец Ярви замолчал. Потом спросил:
– Служительница Гром-гиль-Горма?
– По поручению праматери Вексен. Она пришла сюда в сопровождении дюжины солдат Верховного короля и сказала, что как бы чего не вышло, ежели я захочу вывести корабли в море Осколков. Я бы даже сказал – угрожала мне!
Лежавшая под скамьей псина подняла голову и грозно заворчала, с длинных клыков ниточкой стекала слюна и шлепалась на пол.
– Здесь. В моих палатах. Мне бы очень хотелось содрать с нее кожу на площади, но… это было бы недипломатично.
И он что-то прошептал, успокаивая собаку.
– Значит, Мать Скейр уехала целой и невредимой?
– А что мне было делать? Она путешествовала на корабле со знаком Верховного короля на носу и отбыла в Первогород. И хотя твое обхождение мне нравится больше, чем ее, боюсь, я смогу дать тебе то же самое обещание.
– Какое же?
– Я готов в равной мере помогать всем моим добрым друзьям на берегах моря Осколков.
– То есть не помогать никому.
Князь Калейвский улыбнулся, и Колючку продрал холодок страха.
– Ты известен как муж большой хитрости и коварства, отец Ярви. Уверен, тебе не нужна помощь с тем, чтобы правильно понять мои слова. Ты знаешь, каково мне. Я сижу между коневодами и великими лесами. Между Верховным королем и Императрицей. На перекрестке всех дорог – и посреди неисчислимых опасностей, которые грозят сокрушить меня.
– Таков общий удел – всем грозят опасности.
– Но князь Калейвский должен иметь друзей на востоке, на западе, на севере и на юге. Князь Калейвский желает, чтобы мир находился в равновесии. Это ему на руку. Князь Калейвский желает переступать через каждый порог как добрый гость.
– Сколько ж у тебя ног?
Собака подняла голову и предостерегающе заворчала.
Улыбка Варослава истаяла, как снег по весне.
– Вот что я тебе скажу. Перестань говорить о войне, отец Ярви. Возвращайся в Гетланд и сделай дорогу гладкой для Отче Мира, ведь таков долг мудрого служителя.
– Я и моя команда можем покинуть Калейв, великий князь?
– Разве могу я силой удержать служителя Атиля? Это тоже было бы… недипломатично.
– В таком случае я покорнейше благодарю за оказанное гостеприимство и за данный совет, столь полезный, сколь и утешительный для моего сердца. Но мы не можем вернуться назад. Мы должны со всей поспешностью плыть в Первогород и просить о помощи там.
Колючка покосилась на Бранда: тот сглотнул. Плыть в Первогород! Да это ж на другом конце света! А в ней всколыхнулась радость – здорово! Ну и страшно немного стало, не без этого.
Варослав лишь презрительно фыркнул:
– Ну, желаю удачи. Боюсь, правда, что от Императрицы вы ничего не получите. К старости она стала еще набожнее и не желает иметь дела с теми, кто не поклоняется ее Единому Богу. Все, что ее интересует – это бормотание ее служителей. И кровь. Свежая кровь, которую она так любит проливать. Да, и еще эльфьи реликвии. Но чтобы заслужить ее благоволение, придется подарить ей нечто невиданное по силе и могуществу.
– О, великий князь, разве могу я отыскать подобную вещь?
И отец Ярви низко поклонился – ни дать ни взять сама невинность и скромность.
Однако Колючка видела его улыбку – и она была полна коварства и хитрости.

Часть III
Первогород

Удача

Только боги знают: за время путешествия Бранд разочаровался в столь многих вещах, что из них можно было бы собрать приличную кучу. Все оказалось совсем не так, как в историях, что шепотом рассказывали у очагов, и в песнях, что гордо распевали в Торлбю. А еще он узнал, что в историях и песнях про кучу всего вообще не рассказывают!
Например, никто не рассказывает о топях в устье Запретной! И тучах кровососущих насекомых над ними. Никогда не забыть эти серые утра, когда просыпаешься в луже и весь в блямбах от укусов…
Или вот взять бесконечно тянущиеся берега Золотого моря – про них тоже ни слова! А там они заходили в крохотные нищие деревеньки за низенькими нищими оградами, где отец Ярви торговался на странных языках с пастухами, чьи лица солнце выдубило, подобно кожам. Или о галечных пляжах, где команда выставляла кругом плюющиеся искрами факелы и лежала, не смыкая глаз, дергаясь от каждого звука – не идут ли бандиты, ведь они наверняка таятся прямо за границей света и тьмы…
А еще за ними ползла память о схватке с коневодами, и Бранда во снах преследовало лицо человека, которого он убил, и он слышал удары стали о дерево и просыпался в холодном поту.
– Вам смерть пришла!
Бранд просыпался в душной темноте, но слышал лишь громкий стук собственного сердца и тихий стрекот цикад. О сожалениях и горькой памяти в песнях тоже не пели.
А еще в песнях ни словом не упоминали скуку. Каждый день одно и то же: гребешь и гребешь в виду холмистого берега, и так проходит неделя за неделей. А еще накатывала тоска. Он беспокоился за сестру и до слез скучал по вещам, которые всегда ненавидел. Каждый день Скифр отлаивала команды и гоняла Колючку, а Колючка гоняла по очереди всех членов команды – и Бранда в особенности. А Колл каждый день донимал отца Ярви вопросами про растения, раны, политику, историю и пути Отче Месяца на высоком небе – и отец Ярви отвечал и отвечал. Ссадины, тошнота, солнечные ожоги, жара, мухи, жажда, вонь человеческого тела, стершиеся до дыр на заднице штаны, Сафрит, скупо отмеривающая провизию, зубная боль Доздувоя, бесконечные истории того, как Фрор заработал шрам, каждый раз разные, тухлая еда, понос, мелкие свары, постоянный страх перед каждым встречным, а самое худшее – понимание, что на пути домой каждую милю пути их ждет ровно то же самое.
Да, его разочарования, горести, обиды и несбывшиеся мечты можно было сложить в высоченную кучу.
Но Первогород… о, Первогород превзошел все его ожидания.
Он раскинулся по обеим сторонам широкого мыса, который далеко, на несколько миль, вдавался в пролив – белокаменный, с гордыми башнями и крутыми скатами крыш, высокими пролетами мостов и крепкими стенами в кольце крепких стен. А надо всем парил Дворец Императрицы – сплошные сверкающие купола твердыни столь огромной, что туда можно было бы засунуть Торлбю, и еще осталось бы место для парочки Ройстоков.
А еще по всему городу горели огни, разноцветные! Красные, желтые и голубые, и они подсвечивали голубые вечерние облака, и отливали нежным розовым, и отражались в мелкой волне, на которой покачивались корабли изо всех стран мира, подобные пчелам в огромном улье.
Может, там, по берегам Священной реки, они видели строения величественней, и они помнили, как плыли мимо жутких руин в потрясенном молчании – но этот город построили люди! Не эльфы! Первогород стоял и цвел не на развалинах и гробницах ушедшей славы, нет! Это было место, где сбывались самые безумные мечты, и жизнь бурлила в нем. Даже издалека Бранд мог слышать городской шум – город звал его! Едва различимый для слуха и прочих чувств зов нашел его, и Бранд ощутил покалывание в кончиках пальцев. Первогород!
Колл залез на мачту, которую успел за время пути покрыть резьбой до середины, и, оглядевшись, забил руками, как крыльями, и завопил, как безумец. Сафрит схватилась за голову, забормотав:
– Все, я сдаюсь. С меня хватит! Нет, если он хочет, пусть прыгает вниз головой! Мне все равно! А ну слезай оттуда, придурок, кому говорят!
– Ты такое когда-нибудь видела? – прошептал Бранд.
И чуть не зашиб челюсть веслом – так низко она у него отвисла.
– Нет ничего подобного этому городу… – отозвалась Колючка, и на похудевшем и ожесточившемся за время путешествия лице проступила безумная ухмылка.
Через бритую половину головы тянулся бледный шрам, а спутанные волосы на другой украшали кольца из красного золота – она их сделала из монеты, которую ей подарил Варослав. Ничего себе запросы у девушки, проворчал Бранд, золото она в косы заплетает! Но Колючка лишь пожала плечами и ответила, что ей все равно, где деньги хранить, почему бы и не в волосах.
Бранд хранил свой золотой в мешочке на шее. Эта монета обещала новую жизнь для Рин, и он собирался беречь ее как зеницу ока.
– Вот он, Первогород, Ральф! – воскликнул отец Ярви, пробираясь между счастливо улыбающимися гребцами к кормовой надстройке. – У меня хорошее предчувствие…
– У меня тоже, – проговорил кормчий, и лицо его покрылось сеткой морщинок, словно бы трещинки пошли по старой глине.
Скифр мрачно смотрела в небо – там кружили птицы.
– Предчувствие, может, и хорошее, вот только предзнаменования плохие.
Она так и не пришла в хорошее расположение духа после боя на Запретной.
Но отец Ярви не обратил никакого внимания на ее мрачное ворчание.
– Мы предстанем перед Теофорой, Императрицей Юга, и передадим ей дар моей матери и увидим то, что увидим.
И он развернулся к команде, распахнув руки, а оборванный плащ захлопал на ветру.
– Друзья! Позади долгий и опасный путь! Мы прошли полмира, чтобы оказаться здесь! Но впереди – конец пути!
– Конец пути… – пробормотала Колючка, облизывая растрескавшиеся губы словно пьяница, завидевший огромный кувшин с элем.
Команда разразилась восторженными кликами.
Бранда вдруг одолел приступ детского озорства, и он зачерпнул воды и вылил ее на Колючку, и брызги засверкали на солнце, а она обрызгала его и спихнула ногой с рундука. А он пихнул ее кулаком в плечо – все равно что в крепкий щит бить – а она вцепилась ему в драную рубашку, и они покатились между скамьями хохочущей, рычащей и весьма неароматной кучей.
– Ну будет вам, варвары! – важно заметил Ральф, распихивая их сапогом и растаскивая в стороны. – Вы ж в цивилизованном месте! От нас здесь ожидают цивилизованного поведения!

* * * 

В порту царил совершеннейшей хаос.
Люди пихались, толкались и колошматились в кровавом свете факелов, а толпа зверела, подобно учуявшему смерть хищнику: запылали пожары, и над головами замелькали кулаки и даже ножи. Перед воротами выстроились воины в диковинных, похожих на рыбью чешую кольчугах. Они свирепо орали на чернь и мутузили особо ретивых древками копий.
– Вроде как это цивилизованное место, не? – пробормотал Бранд, пока Ральф подводил «Южный ветер» к причалу.
– Самый цивилизованный город мира, – пробормотал отец Ярви. – Хотя обычно это значит, что люди здесь предпочитают всаживать нож не в грудь, а в спину.
– А то ж нарядную рубашечку попачкаешь, а как же… – заметила Колючка, глядя на горожанина, который как раз на цыпочках бежал по причалу, высоко подобрав шелковые одежды.
Здоровенный пузатый корабль с зелеными от гнили шпангоутами очень неудачно накренился посреди гавани – половина весел над водой, пассажиры в панике. Кстати, люди столпились с одного борта, а корабль явно взял больше груза, чем мог. Пока Бранд затаскивал на борт свое весло, оттуда уже, жалостно размахивая руками, свалилось двое человек – а может, их сбросили в воду. В воздухе стоял густой дым, пахло горелым, и в нос бил смрад паники – воняло хуже, чем прелым сеном, а самое страшное, он был заразный, как чума, и люди от него дурели.
– Опять нас постигла злая удача! – расстроился Доздувой, вылезая на причал следом за Колючкой и Брандом.
– Я, ребята, в удачу не верю, – заявил отец Ярви. – Только в предусмотрительность. Ну и непредусмотрительнось. А также в хитрость и наивность.
И он подошел к седому северянину с заплетенной в две косы бородой. Тот невесело наблюдал за погрузкой корабля, весьма напоминающего обликом «Южный ветер».
– Хорошего дня… – начала было Служитель.
– Ничего подобного! – рявкнул северянин, перекрикивая общий шум и гам. – Спросите кого угодно – разве это хороший день?
– Мы с «Южного ветра», – представился Ярви. – Пришли вниз по Запретной из Калейва.
– Я Орнульф, капитан «Матери Солнце».
И он кивком указал на потрепанный непогодой корабль.
– Два года тому мы пришли из Ройстока. С той поры мы торговали по весне с алиуками и собрали товар – всем на зависть товар! И специи, и бутылки, и бусы, и прочие женские сокровища – за них бабы душу бы отдали!
И он горько покачал головой.
– И был у нас склад в городе, и прошлой ночью он сгорел дотла. Все погибло. Был товар – и нет товара.
– Мне очень жаль, – быстро отозвался Служитель. – И все же боги пощадили ваши жизни.
– Потому-то мы и хотим убраться отсюда подальше, а то и их потеряем.
Где-то особенно пронзительно, аж волосы дыбом встали, завизжала женщина. Ярви нахмурился:
– А что, здесь всегда так?
– Вы не слыхали, что ль? – удивился Орнульф. – Императрица Теофора вчера ночью преставилась.
Отец Ярви как-то разом сник и слабым голосом спросил:
– А кто ж сейчас правит?
– Слыхал я, что на трон посадили ее племянницу Виалину семнадцати лет от роду. Ее-то и короновали тридцать пятой Императрицей Юга, – фыркнул Орнульф. – Но я почему-то не получил приглашения на празднество.
– Так кто же правит? – снова спросил Ярви.
Северянин быстро отвел глаза:
– Сейчас – толпа. Пока закон спит, народ сводит друг с другом счеты.
– Я так понимаю, народ здесь любит это дело, – хмыкнул Ральф.
– Еще бы, обиды здесь помнят, от дедов к сынам и внукам память передают. Вот с этого-то пожары и пошли – один купец решил другого купца пожечь, из мести. Клянусь, у них могла бы праматерь Вексен злопамятству поучиться…
– А вот на это я бы не закладывался, – пробормотал отец Ярви.
– Дядя юной Императрицы, герцог Микедас, пытается взять власть в свои руки. В городе полно его солдат. Он говорит – для спокойствия горожан в переходный период, ага…
– В переходный период к чему? К тому, что он станет править?
Орнульф проворчал:
– Я думал, ты здесь в первый раз…
– Куда бы ты ни приехал, – пробормотал служитель, – власти предержащие везде одинаковы…
– Возможно, герцог наведет порядок, – с надеждой проговорил Бранд.
– Ему мечей пятьсот понадобится, чтобы только в порту порядок навести, – тяжело уронила Колючка, глядя на мечущуюся толпу.
– У герцога мечей предостаточно, – отмахнулся Орнульф. – Но северяне ему не по нутру. Если у тебя есть патент от Верховного короля, ты тут как сыр в масле катаешься. А у таких, как я, его нет, и мы отсюда выметаемся, пока налогами не обложили – до штанов же разденут…
Ярви плотно сжал узкие губы:
– С Верховным королем у нас не самые лучшие отношения.
– Тогда отправляйся обратно на север, дружище, не мешкай.
– Отправишься на север – попадешь прямиком в сети к князю Варославу, – сказал Бранд.
– Он что, до сих пор не выпускает корабли? – И Орнульф свирепо дернул себя за обе косы, в которые была заплетена борода. – Да проклянут их боги, этих стервятников, нигде нет спасения! И как тут быть честному вору?
Ярви передал ему что-то, и Бранд разглядел, как блеснуло серебро.
– Если честный вор – человек здравомыслящий, он пойдет к королеве Лайтлин в Гетланде и скажет, что его отправил к ней ее служитель.
Орнульф вытаращился на свою ладонь, потом на сухую руку Ярви, а потом снова на него:
– Ты отец Ярви?
– Да.
И тут строй воинов стал оттирать толпу от ворот, хотя людям некуда было отступать.
– Я приплыл сюда ради аудиенции у Императрицы.
Ральф тяжело вздохнул:
– Ну, ежли только Теофора не услышит тебя сквозь Последнюю дверь, говорить придется с Виалиной.
– Императрица умерла в самый день нашего приезда. – Бранд наклонился поближе, чтобы не повышать голос. – Каково теперь твое мнение об удаче?
Отец Ярви испустил длинный вздох. В это время груженая телега съехала с причала и грохнулась в море, лошадь с оборванной упряжью лягалась, выкатив обезумевшие от страха глаза.
– Удаче? О, удача нам совсем не помешает…

За троном

– Я на шута похожа, – рявкнула Колючка, широко шагая по людной улице следом за отцом Ярви.
– Ничего подобного, – живо возразил он. – Глядя на шутов, люди улыбаются. Не твой случай, милая…
Он заставил ее вымыться, а еще заварил какую-то резко пахнущую траву и облил ей голову – чтобы вывести вшей. И теперь она чувствовала себя в новой необмятой одежде голой и даже ободранной, на манер тех несчастных, что висели в порту Калейва. Сафрит выстригла ей полголовы до аккуратной щетинки, потом долго драла костяным гребнем колтуны на другой половине, потом плюнула и бросила это дело, тем более что у гребня три зубчика вылетело. И она выдала Колючке тунику из какой-то выкрашенной в ярко-красный, прям как кровь, цвет ткани, с вышивкой золотом по воротнику, такой тонкой и мягкой, словно на тебе вовсе ничего не надето, а когда Колючка потребовала свою старую одежду, Сафрит показала на кучу горящих тряпок и поинтересовалась, действительно ли она желает снова надеть это.
Колючка была на голову выше Сафрит, но с той не поспоришь – прям как со Скифр. Ежели что ей в голову втемяшится, пиши пропало. Поэтому пришлось надеть звенящие серебряные браслеты и даже ожерелку из красных стеклянных бусин, причем в несколько рядов. Матушка бы руками всплеснула от радости, но Колючка чувствовала себя, словно на нее рабскую цепь навесили.
– Люди ждут от тебя некоторой… – и Ярви махнул сухой рукой в сторону чернокожих людей в шелковых одеждах, расшитых осколками зеркала – те пускали яркие солнечные зайчики, – …некоторой театральности. В их глазах ты будешь выглядеть феерически страшно. Или страшно феерично. В общем, вид у тебя что надо.
– Угу.
Сама-то Ключка знала, что выглядит как полная дура. Потому что когда она наконец вышла вся такая разряженная и надушенная, Колл захихикал, Скифр шумно выдохнула, а Бранд просто молча уставился на нее, как на ходячего мертвеца. Лицо у нее полыхало от стыда – какое унижение! – и до сих пор не остыло.
Какой-то мужик в высокой шапке вытаращился на нее. Она б с удовольствием погрозилась отцовским мечом, но иноземцам в Первогороде запрещали расхаживать с оружием. Она наклонилась и щелкнула зубами – амм! Сработало даже лучше, чем меч – мужик пискнул и убежал.
– А почему ты не приоделся? – спросила она, пытаясь не отстать от Ярви.
Он обладал удивительным умением просачиваться в самой густой толпе, а вот ей приходилось толкаться изо всех сил, вызывая громкие нарекания пешеходов.
– Ну почему же… – и служитель оправил свое черной одеяние безо всяких вышивок и украшений. – Среди этой пестрой толпы моя одежда как раз выделяется своей скромностью и простотой, приличествующей слуге Отче Голубей.
– Че-го?
– Я сказал, что выгляжу, как скромный слуга. Это не значит, что я именно таков.
И отец Ярви неодобрительно покачал головой, когда она отчаянно попыталась в который раз оттянуть узкие штаны – портки немилосердно жали на попе.
– Вот честно, Бранд правду сказал: для тебя любое благословение оборачивается проклятьем. Другие были бы благодарны – такая красивая новая одежда! Если б от тебя воняло, как от нищенки, как бы я повел тебя во дворец?
– А зачем ты вообще ведешь меня во дворец?
– Мне что, одному туда нужно было идти?
– Ну так можно было взять кого-то, кто не ляпнет ерунды и не сядет в лужу при первом удобном случае. Сафрит. Ральфа. Да хотя бы Бранда! У него лицо… такое, располагающее к доверию.
– У него лицо, располагающее обвести его вокруг пальца. Я, конечно, не отрицаю, что Сафрит, Ральф и Бранд блестяще могут проявить себя на дипломатическом поприще, но ведь может так случиться, что встреча с девушкой ее возраста растопит сердце Императрицы Виалины?
– Это я-то? Сердце растоплю? Смеешься, что ли…
Колючка припомнила, с каким презрением относились к ней в Торлбю девицы, какими взглядами дарили и как мерзко хихикали вслед. Да, она убила в бою восьмерых человек, но все равно, аж мурашки от одних воспоминаний побежали.
– И уж тем более – девушки моего возраста.
– Сейчас все будет по-другому.
– С чего бы это?
– С того, что ты будешь молчать и миленько улыбаться.
Брови Колючки поползли вверх:
– Я? Молчать и улыбаться? Ты уверен?
Ярви прищурился и красноречиво покосился на нее:
– Еще как. А теперь – подожди.
И тут у Колючки упала челюсть: улицу переходили шесть невиданных чудищ, скованных серебряной цепочкой за шею – и какую! Длиной во взрослого мужчину! Чудища шли, позвякивая и грустно покачивая своими чудищными шеяками.
– Как же далеко мы от Гетланда… – пробормотала она, глядя им вслед: звери один за другим скрывались в переулке между белых зданий, таких высоких, что улочка казалась ущельем в горах.
И она припомнила влажные темные скалы родины, утренний туман над серой Матерью Море, пар дыхания в утреннем холоде, как они жались у огня долгими вечерами, а мама тихонько напевала вечернюю молитву… Словно в другой жизни все это было… В другом мире. Колючка и представить не могла, что будет по всему этому скучать…
– Эт точно, – ответил Ярви и быстро пошел вперед.
И даже влажная вонючая жара, нависшая над Первогородом, ему нипочем. Колючка знала, что год идет к концу, но осенью здесь жарче, чем в середине лета в Торлбю…
А еще она подумала: это ж сколько миль они проплыли и прошагали? Сколько месяцев гребли… А потом перли эту махину через верхние волоки. И степь эта – каждый миг ждешь стрелы… Не говоря уж о страшном князе Варославе…
– И Императрица сможет нам помочь, даже если захочет?..
– Не сталью, так серебром, – уверенно ответил отец Ярви и, бормоча извинения на каком-то незнакомом языке, обогнул стайку женщин в темных покрывалах.
Глаза у них были густо накрашены, и смотрели они на Колючку как на сумасшедшую.
– И все равно, хватит ли его, чтоб одолеть всех врагов?..
И Колючка принялась подсчитывать врагов, загибая мозолистые пальцы:
– Ютмарк – это ж родина Верховного Короля, они за него, а еще инглинги, и люди из Нижних земель, ванстерцы, островитяне…
– Как это ни странно, дорогуша, но я уже принял это во внимание.
– А на нашей стороне – только тровенцы!
Ярви фыркнул:
– Ха! Этот союз подобен молоку, оставленному на солнцепеке!
– В смысле?
– Долго не протянет.
– Но король Финн же сказал…
– Король Финн – мешок с требухой, его даже в собственных землях высоко не ставят. Он поддержал нас, ибо его честолюбие было уязвлено, но гнев Праматери Вексен быстро его образумит… Впрочем, это поможет нам немного потянуть время…
– Но тогда… тогда мы остались одни.
– Мой дядя Атиль и в одиночку встанет против всего мира. Она всегда считал, что последнее слово – за сталью.
– Ответ, достойный храбреца.
– А то.
– Вот только… мудрости в нем маловато.
Ярви улыбнулся:
– С ума сойти. Я-то думал, что ты обучишься мечному бою, а ты – гляди-ка, стала не только искуснее, но и благоразумней! Но не волнуйся. Я что-нибудь придумаю, вот увидишь.

* * * 

Как только перед ними раскрылись высокие бронзовые двери дворца, Колючка поняла, что зря расстраивалась, что одета, как принцесса. Имело смысл расстраиваться, что она одета, как селянка. Здесь даже рабыни выглядели как королевы, а стражники – как герои легенд. Их приняли в зале, под завязку набитом увешанными драгоценностями придворными, разодетыми и надутыми, и тем очень напоминающими павлинов, которые неспешно прогуливались в безупречно разбитых дворцовых садах. И таких же бесполезных, как эти пестрые хвостатые птицы, к гадалке не ходи.
Она бы с удовольствием сделалась невидимой или растаяла и стекла в свои новые сапоги, но, увы, сапоги радовали высокой толстой подошвой, а еще она вытянулась за последние несколько месяцев, и теперь стала выше, чем отец Ярви. А тот, надо сказать, мало кому уступал в росте. Так что делать нечего: она развернула плечи, задрала голову и состроила мужественную мину, хотя под маской храбрости она отчаянно трусила и истекала потом в своей идиотской алой тунике.
Герцог Микедас сидел в позолоченном кресле на возвышении – причем сидел в весьма непринужденной позе, перекинув ногу через резную ручку. Доспех на нем поражал воображение искусным золотым узором. Судя по виду, герцог был из тех красавчиков, что считают себя неотразимыми. Темнокожий, с живыми блестящими глазами, темные волосы и бородку едва тронула седина, – ну да, красавчик.
– Приветствую вас, друзья, добро пожаловать в Первогород! – И он показал белые зубы в широкой улыбке, которая сразу показалась Колючке подозрительной – наверняка неискренняя. – Ну как, хорошо я говорю на вашем языке, а?
Отец Ярви низко поклонился, Колючка последовала его примеру. Я кланяюсь – и ты кланяйся, сказал он. Похоже, кланяться придется очень и очень часто.
– Безупречно, ваша милость. Мы сердечно обрадованы…
– Напомните-ка, как вас там зовут? У меня просто чудо-ооовищная память на имена…
– Он отец Ярви, служитель Гетланда.
Это произнесла высокая, худая и очень бледная женщина с наголо выбритой головой. На покрытых татуировками руках у нее звенели и посверкивали эльфские запястья из древнего железа, и золота, и осколков стекла. Колючка оскалилась, но вовремя вспомнила, что плевать на полированный пол в королевском дворце как-то не принято.
– Мать Скейр, – протянул Ярви. – Всякий раз, когда наши пути пересекаются, мое сердце заново переполняет радость.
Служительница Ванстерланда, советчица Гром-гиль-Горма. Та, кого праматерь Вексен отправила к князю Варославу с предостережением – не выводить корабли в море Осколков…
– Хотела бы я сказать то же самое, – проговорила мать Скейр. – Однако ни одну из трех наших встреч я не могу назвать радостной.
И она обратила взгляд льдисто-голубых глаз на Колючку:
– Кто эта женщина? Я не знаю ее.
– А ведь вы уже встречались в Скегенхаусе. Это Колючка Бату, дочь Сторна Хедланда.
Глаза матери Скейр широко распахнулись от удивления, и Колючка почувствовала себя отмщенной:
– Чем вы ее кормите?
– Огнем и оселком, чем же еще, – усмехнулся с улыбкой Ярви. – У нее прекрасный аппетит. Теперь она воин, испытанный в сражении с ужаками!
– Девушка-воин! Как интересно! – судя по голосу, герцога это совсем не впечатлило, он веселился и не скрывал этого. Придворные угодливо захихикали. – Как насчет поединка с одним из моих гвардейцев?
– Ставьте уж сразу двоих, – гаркнула Колючка – ох ты ж, опять брякнула, не подумав. Голос звучал странно, словно и не принадлежал ей: скрипуче и громко.
И дерзко. И совсем по-дикарски – такому негоже звучать среди изузоренных серебром мраморных стен.
А герцог… расхохотался.
– Пот-ря-сающе! Вот она, самонадеянность юности! Моя племянница очень похожа на нее. Она тоже думает, что можно делать, что хочешь – и плевать на традиции, и на чувства других людей, даже на… суровую реальность этого мира.
Ярви снова поклонился:
– Правители и те, что стоят у трона, должны всегда помнить о суровой реальности.
Герцог покачал пальцем:
– А ты мне начинаешь нравиться!
– На самом деле, у нас есть общий друг.
– Вот как?
– Эбдель Арик Шадикширрам.
Глаза герцога широко распахнулись, он даже снял ногу с ручки кресла и сел прямо:
– И… как она?
– Увы, ваша милость, она переступила порог Последней двери.
– Умерла?
– Предательски убита своим же рабом.
– Господи ты боже мой… – и герцог откинулся на спинку кресла. – Какая женщина… Была. Когда-то я просил ее руки, да… ну, я был молод, но… – И он помотал головой: – Вы не поверите, но она отказала мне! Отказала! Мне!
– Воистину, удивительная женщина.
– Время утекает, как вода сквозь пальцы… Казалось бы, мы виделись только вчера…
Герцог испустил длинный вздох, и глаза его разом посерьезнели:
– Но к делу.
– Безусловно, ваша милость.
И отец Ярви снова поклонился. Голова его то опускалась, то поднималась – ни дать ни взять, яблоко в ведре с водой.
– Меня прислали королева Лайтлин и король Атиль, государи Гетланда. Я покорно испрашиваю аудиенции у сиятельной Виалины, Императрицы Юга!
– Хмммм…
Герцог поморщился, оперся локтем о ручку кресла и принялся теребить бородку:
– Где там, вы сказали, находится ваш Гутланд?
Колючка до боли стиснула зубы, но отца Ярви отличало просто бездонное терпение:
– Гетланд находится на западном берегу моря Осколков, ваша милость. К северу от столицы Верховного короля Скегенхауса!
– Так много стран! Только ученому мужу под силу запомнить все эти иноземные названия!
Придворные снова закивали, одобрительно пересмеиваясь. Колючке нестерпимо захотелось разбить пару угодливых сытых рыл.
– Сейчас столь многие хотят получить аудиенцию… Я бы рад пойти вам навстречу, но… Увы, времена сейчас непростые…
Ярви покивал:
– Конечно, ваша милость.
– Столь многих врагов нужно проучить, столь многих друзей обнадежить… Столь много союзов нужно заключить… увы, некоторые союзы нам важнее, чем… другие. При всем уважении…
Никакого уважения в его голосе не слышалось. Напротив, от герцога за милю несло презрением, как от старого сыра – плесенью.
Ярви поклонился:
– Конечно, ваша милость.
– Императрица Виалина – девушка совсем других статей… Она не такая, как… – и он ткнул пальцем в Колючку, как в беспородную кобылу. – Она… Она очень юна. На нее легко произвести впечатление. Она слишком наивна. Ей еще предстоит многое узнать о том, как на самом деле устроен… мир. Как вы понимаете, я должен быть осторожен. Как вы понимаете, нужно подождать. Терпение и еще раз терпение. Для страны, столь большой, населенной столь многими народами, переправа через бурливую реку, какой является всякая передача власти, может оказаться… непростой. Мы пришлем за вами… во благовремение.
Ярви поклонился:
– Конечно, ваша милость. Могу ли я спросить, когда?
Герцог отмахнулся длинными пальцами:
– Во благовремение, отец… как вас там…
– Ярви, – прошипела мать Скейр.
Колючка не была дипломатом, но даже она поняла, что это значит – никогда.
Мать Скейр ждала их в длинной галерее, вдоль стен которой выстроились статуи. За ее спиной маячили двое воинов – хмурый ванстерец и здоровенный парень из Нижних земель с рожей как каменная плита. Настроение располагало к ссоре, и Колючка злобно уставилась на них, но парни, похоже, были сами не промах и глаз не опускали.
Служительница тоже выглядела весьма решительно.
– Не ожидала тебя здесь увидеть, отец Ярви.
– А я вот тебя не ожидал увидеть, мать Скейр.
Хотя по тону сразу стало понятно: ничего неожиданного оба здесь не видят.
– Мы оба прибыли издалека. Я полагал, что ты должна быть рядом со своим королем Гром-гиль-Гормом. Он нуждается в тебе. Кто же еще убедит его идти путем Отче Мира – жаль будет, если Матерь Война увлечет короля к его погибели в Гетланде.
Взгляд матери Скейр стал еще холоднее – хотя куда уж больше, она и так в пол глазами вмораживала.
– И я была бы рядом с ним. Но праматерь Вексен отправила меня с важным поручением.
– Высокая честь.
Уголок губ отца Ярви слегка приподнялся в усмешке: еще бы, оба знали, что это «поручение» – обычная ссылка.
– О, в таком случае, ты, должно быть, и впрямь угодила праматери – иначе с чего бы ей тебя сюда отправлять. Говорила ли ты об интересах своей страны? Интересах своего короля и народа – как обязан поступать каждый служитель?
– Я поклялась – и я держу клятву! – рявкнула Скейр. – Верный служитель исполняет волю праматери!
– Верный раб, ты хотела сказать.
– О, ты у нас большой знаток по части рабов. Как, поджили ссадины от ошейника?
Улыбка Ярви стала очень натянутой:
– Вполне.
– Да что ты? – Скейр наклонилась к нему и злобно оскалилась. – Я б на твоем месте быстро собралась и поплыла обратно к морю Осколков. А то, глядишь, новые ссадины заработаешь.
И она решительно двинулась прочь, едва не задев Ярви плечом. Ванстерец с дружком двинулись следом, правда, они с Колючкой успели напоследок обменяться мрачными долгими взглядами.
– Она нам еще подгадит, – прошептала Колючка.
– Да.
– И она в милости у герцога.
– Да.
– И они ее прислали сюда давно.
– Да.
– Значит… значит, праматерь Вексен разгадала твои планы! Опередила тебя!
– Да.
– Чо-то мне кажется, что никакой аудиенции нам не дадут.
Ярви кисло улыбнулся и сказал:
– Видишь? А говорила – я не дипломат, я не дипломат…

Старые друзья

Боги, как же быстро она теперь двигалась! Бранд уже раза в два лучше дрался, чем раньше, и все из-за их тренировочных поединков. Но с каждым днем она совершенствовалась, а он – он безнадежно отставал. Он чувствовал себя неповоротливым хряком, всегда на три шага позади. Один на один он больше не мог ее одолеть, неважно, на земле или на палубе. Даже если рядом двое друзей стояли, все равно казалось, что их слишком мало. Раньше она просто отбивалась, а теперь переходила в нападение и гонялась за ними, как охотник за беспомощной добычей.
– Колл! – крикнул Бранд, быстро приобернувшись. – Заходи слева!
Они рассредоточились по двору ветхого особняка, который приискал им Ярви, пытаясь загнать Колючку в ловушку – надеялись, что она сунется между ними.
– Доздувой, ты…
Он слишком поздно сообразил, что Колючка заманила гиганта в солнечный угол двора. Доздувой сморщился и пригнулся, когда Матерь Солнце воткнула ему в глаза свои беспощадные лучи.
Колючка налетела на него молниеносно: дотянулась и с размаху долбанула по щиту, да так, что щепки полетели, а потом пырнула его под нижний край в здоровенное брюхо. Гигант зашатался. Хохоча, Колючка успела отскочить, и Бранд лишь глупо располосовал воздух на том месте, где она только что стояла, и, естественно, между ней и Коллом оказалась облупленная колонна, которая поддерживала галерею.
– Б-боги мои, – выдохнул Доздувой.
Он перегнулся пополам, держась за брюхо.
– Неплохо, – заметила Скифр.
Она обходила поединщиков, заложив руки за спину.
– Но не позволяй себе слишком увлечься. Дерись каждый раз, как в последний. Смотри на каждого врага как на злейшего и самого страшного. И не раскрывайся полностью, пусть враг считает тебя неопасной. Даже самый слабый враг.
– С-спасибо на добром слове, – выдавил Бранд, пытаясь отереть мокрую от пота щеку о плечо.
Боги, ну и жара… Чертов город, ни ветерка…
– Отец мой говорил: не возгордись.
Колючка поглядывала то на Колла, то на Бранда – те пытались загнать ее в угол.
– Он говорил: великие воины начинали верить песням о себе, думали, что их может убить только великий герой – но нет. Великого воина может поразить пустяковая штука!
– Воспалившаяся царапина, – одобрительно покивала Сафрит, наблюдавшая за поединком, уперев руки в боки.
– Истершийся щитовой ремень, – проворчал Бранд.
Он внимательно следил за каждым движением Колючки, вот только ее облипшая от пота рубаха отвлекала – она ж всякое такое тоже облепляла…
– Можно на овечьей какахе поскользнуться! – вставил Колл, подскочил и пырнул Колючку – точнее, попытался, потому что та извернулась, с грохотом врезала ему по щиту и снова выскочила на открытое пространство.
– Слова твоего отца разумны, – сказала Скифр. – Как он умер?
– Убит в поединке с Гром-гиль-Гормом. Судя по всему, он возгордился.
Колючка снова вывернулась: Колл двигался быстро, но она – еще быстрее. Быстрее, чем скорпион. Хотя скорпион добрее и милосердней, чего там… Колючка врезала топором парню по ноге, тот споткнулся и охнул, сделал несколько заплетающихся шагов… Она ударила его мечом в бок, и Колл покатился по дворику с горестным криком.
И Бранд понял – вон он, шанс. Прочь сомнения!
Она еще не выровняла стойку, но все равно сумела отбить его меч – тот с силой ударил ее в плечо. Боги, ну и выдержка, даже не поморщилась. Бранд ударил ее щитом, Колючка зарычала, он припер ее к стенке, с кромки щита так и летела щепка. Они неуклюже сцепились, и на мгновение показалось, что он ее дожмет. Но пока он таранил ее, она каким-то немыслимым образом подцепила его ногу своей, рыкнула, перенесла вес на другую ногу – и он рухнул.
Приземлились они с грохотом, она сверху, он снизу. Боги, какая же она сильная… Бранд был словно Бейл, сражающийся с огромным угрем, вот только этот угорь явно заколотит его хвостярой…
– Ты что делаешь?! Вы в постели, что ль? Убей его! – рявкнула Скифр. – В постели еще успеете наваляться!
Они покатились, сцепившись, и она оказалась сверху, оскалившаяся от натуги – пыталась придавить его локтем за шею, а он отжимал ее локоть, пытаясь отвести его в сторону, и оба свирепо рычали.
Их лица настолько сблизились, что два ее глаза слились в один. Он мог рассмотреть каждую бисеринку пота на ее лбу. Ее грудь прижималась к его, и он чувствовал каждый ее жаркий, короткий вздох.
И на мгновение помстилось, что они вовсе не дерутся, а… совсем другим занимаются.
И тут послышался стук открываемой двери, и Колючка дернулась и вскочила на ноги, словно вспугнутая кошка.
– Очередная победа? – съязвил отец Ярви.
Он стоял в дверях, а за его плечом маячил хмурый Ральф.
– Естественно, – пожала плечами Колючка, словно ничего такого и не случилось – просто обычный поединок.
В самом деле, а что в нем было необычного?..
И он тоже вскарабкался на ноги и отряхнулся, делая вид, что все в порядке. Вот только лицо у него полыхало. И уши. И вообще все тело горело, от макушки до пяток. Он изо всех сил делал вид, что согнулся пополам просто потому, что ему локтем в ребра заехали, а не потому, что у него… мгм… внизу все встопорщилось. Бранд изо всех сил делал вид, что ничего такого не произошло, все будет по-прежнему. Но нет. Все изменилось в тот день, когда она вошла во дворик в своей новой красивой одежде, и вроде бы она оставалась той же Колючкой, но нет, она внезапно изменилась, и ее щеку приласкал солнечный луч и отразился в глазах, и он смотрел и молчал, потрясенный. И тогда все рухнуло. Или, наоборот, воздвиглось… И он не мог больше смотреть на нее просто как на члена команды, рядом с которым весло ворочаешь. Нет, она, конечно, оставалась членом команды, но вдруг стала кем-то еще, и от этого вдруг стало и радостно, и страшно до ужаса. Что-то изменилось с того мига, как он ее увидел, и теперь, глядя на нее, он смотрел новыми глазами.
Они спали на полу в одной комнате с ободранными стенами. Ну и что, с другой стороны, в одной и в одной, они месяцами вповалку дрыхли. Только теперь он полночи лежал и молча потел в этой духоте, и думал – вот, она ведь совсем близко. И прислушивался к шуму ночного города. И к ее медленному сонному дыханию. Думал, как это просто – вот так вот протянуть руку и дотронуться до нее…
И тут он понял, что снова искоса поглядывает на ее задницу, и усилием воли отвел взгляд и уставился в пол.
– Боги, – тихо прошептал он.
По правде говоря, он не знал, к какому конкретно богу следует обращаться с такой проблемой.
– Что ж, я невероятно рад, что хоть кому-нибудь сегодня досталась победа, – еще язвительней проговорил Ярви.
– Что, снова не повезло во дворце? – просипел Бранд, все еще не решаясь распрямиться.
Хоть бы на него внимания не обратили…
– Дворец вообще какое-то злополучное место, – хмуро изрек Ральф и важно кивнул.
– Еще один день коту под хвост, – и Ярви плюхнулся на скамью и горестно сгорбился. – Нам очень повезет, если нас снова обольет помоями герцог Микедас или его племянница…
– Да? Ты же вроде как не верил в удачу? – заметила Колючка.
– На данный момент я надеюсь, что удача в меня еще верит. До чего я дошел, подумать только…
Отец Ярви и впрямь смотрелся неважно, Бранд еще не видел его таким. Даже когда на них напали коневоды, отец Ярви знал, что делать. А теперь Бранд вдруг подумал: а что, если это всего лишь маска? И тут же до него дошло: а ведь отец Ярви всего-то на пару лет старше его, и в его руках – судьба Гетланда. И даже рука-то у него всего одна, потому что вторая – сухая.
– Интересно, как там сейчас в Торлбю? – с тоской в голосе пробормотал Колл, тряся ушибленной ногой.
– Скоро урожай будут убирать… – пробормотал Доздувой, задирая рубаху – собственные синяки осмотреть.
– В полях колосится золотой ячмень… – тихо сказала Скифр.
– На рынки съезжаются торговцы, – и Сафрит принялась играть купцовскими гирьками у себя на шее. – В порту тесно от кораблей… Деньги текут рекой.
– Если только урожай не сожгли ванстерцы, – зло заметил Ярви. – А торговцев не задержала в Скегенхаусе праматерь Вексен. И тогда в полях мы увидим лишь горелую стерню, а порты вымрут. А еще она могла натравить на нас нижнеземельцев. И инглингов. Во главе с Йиллингом Ярким. Тысячи врагов она могла отправить на Гетланд.
Бранд сглотнул, подумав о Рин в хлипкой лачуге в предместье.
– Ты… действительно так думаешь?
– Нет. Пока нет. Но скоро это случится. Время уходит, а я ничего не добился. Однако… на все найдется свой способ.
И служитель уставился в пол, теребя большой палец на сухой руке.
– Полвойны – это война слов. Войны выигрывают словами. Правильными словами, которые говоришь нужным людям. Но у меня нет ни тех, ни других.
– Все будет хорошо, – пробормотал Бранд, отчаянно желая помочь.
Знать бы только, как…
– Увы, я не вижу выхода…
И Ярви закрыл бледное лицо руками, и сухая ладонь странно смотрелась рядом со здоровой.
– Нам нужно чудо. Только чертово чудо может нас спасти.
И тут в дверь громко постучали.
Скифр изогнула бровь:
– Мы ждем гостей?
– Мы не слишком обременены друзьями в этом городе, – заметила Колючка.
– Мы вообще не слишком обременены друзьями, – заметил Бранд.
– Может, мать Скейр прислала нам приглашение на праздник? – мрачно предположил Ярви.
– К оружию, – прорычал Ральф.
И бросил Колючке меч. Она поймала его в воздухе.
– Единый Бог, как же я хочу подраться! – обрадовался Доздувой, взвешивая в руке копье. – Только не с ней.
Бранд вытащил из ножен меч, что раньше принадлежал Одде. Сталь казалась до жути легкой после тренировочного меча. От страха, кстати, все проблемы со вздыбленными штанами решились сами собой.
Дверь сотрясалась от ударов, а ведь это была не самая хлипкая дверь.
Колл подкрался к ней и привстал на цыпочки, чтобы заглянуть в глазок.
– Женщина! – свистящим шепотом доложился он. – Судя по виду – богатая!
– Она одна? – спросил Ярви.
– Да, я одна! – глуховато прозвучал из-за двери голос. – И я вам не враг!
– Именно это враг и скажет! – мудро заметила Колючка.
– Друг тоже это скажет! – не менее мудро заметил Бранд.
– Боги знают, как нужен нам друг, – сказал Ральф, мудро накладывая стрелу на тетиву на своего черного лука.
– Открывай, – приказал Ярви.
Колл отодвинул засов так быстро, словно тот жег ему пальцы, и отпрыгнул в сторону. В каждой руке он держал наготове по кинжалу. Бранд пригнулся и поднял щит – из-за порога вполне могли полететь стрелы.
Вместо этого дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и в щель осторожно просунулась чья-то голова. Действительно, это была женщина. Темнокожая и темноглазая, с черными волосами, небрежно подколотыми усеянными драгоценными камнями шпильками. На верхней губе белел шрам – видно, когда-то давно губу раскроила, и та плохо срослась. Женщина улыбнулась, показывая в выемке белые зубы.
– Тук-тук, – сказала она, проскальзывая внутрь и прихлопывая за собой дверь.
Одета она была и впрямь богато: накидка тонкого белого льна, на шее – золотая цепь, каждое звено в виде раскрытого глаза. Она заломила бровь, увидев, сколько на нее направлено мечей и копий, и медленно подняла руки вверх:
– Сдаюсь-сдаюсь!
Ральф вдруг радостно завопил и отбросил свой лук на пол, кинулся к женщине и сжал ее в медвежьих обьятиях.
– Сумаэль! – воскликнул он. – Боги, как же я по тебе соскучился!
– А я по тебе, Ральф, старый ты хрыч, – засмеялась она, похлопывая его по спине.
И охнула, когда он поднял ее над полом.
– Я сразу что-то такое заподозрила, когда в гавань вошел корабль с именем «Южный ветер». Остроумно, кстати.
– Чтобы не забывать, откуда мы все вышли, – проговорил Ярви, потирая шею здоровой рукой.
– Отец Ярви, – улыбнулась Сумаэль, высвобождаясь из объятий кормчего. – А я все знаю, хе-хе. Бедняга, ты затерялся в бурном море, и носит тебя по волнам одного-одинешенька, и некому указать верный курс. Правильно?
– Ну хоть что-то в нашей жизни не меняется, – отозвался он. – Я смотрю, у тебя… неплохо дела идут.
– А у тебя хуже некуда.
– Я же говорю – некоторые вещи не меняются.
– Что ж, и не обнимешь меня?
Ярви фыркнул – или всхлипнул:
– Если обниму – боюсь, не смогу выпустить из объятий…
Она подошла, и они обменялись долгими взглядами:
– Ничего, я рискну.
И она положила ему руки на плечи и поднялась на цыпочки, чтобы обнять сильней. Он положил ей голову на плечо, и по исхудалому лицу потекли слезы.
Бранд посмотрел на Колючку, та пожала плечами:
– Ну, теперь понятно, кто такая Сумаэль…

* * * 

– Так, значит, это посольство Гетланда? – и Сумаэль ткнула в кучу плесневелой штукатурки.
Таких куч на пыльном полу громоздилось приличное количество.
– Неплохой особнячок ты себе подобрал.
– Я – сын своей матери, – парировал Ярви. – Хотя она, конечно, больше мне не мать.
В облупившемся зале, где они сели обедать, могло бы уместиться человек сорок, но команда как-то разошлась по своим делам, и теперь в пустой комнате гуляло эхо.
– Что ты здесь делаешь, Сумаэль?
– Встречаюсь со старыми друзьями, – и она с улыбкой откинулась в кресле, положив ногу в заляпанном грязью сапоге – обувь странно не вязалась с роскошным одеянием – на исцарапанную столешницу.
– Я помогла дяде с постройкой корабля для Императрицы Теофоры, и все завертелось. В общем, к неудовольствию некоторых придворных, она назначила меня смотрителем императорского флота.
На лицо упала темная прядка, она оттопырила губу и сдула ее прочь.
– С кораблями ты управлялась отлично. У тебя это хорошо получалось. – Ральф смотрел на нее с улыбкой, как на любимую дочку, которая вдруг приехала навестить родителей. – Это – и людей злить.
– Императорские корабли гнили в гавани Ругоры, чуть дальше отсюда. А именно там, так случайно совпало, воспитывалась племянница Императрицы Виалина.
На лицо Сумаэль снова упала прядка, она снова отдула ее.
– Или содержалась в заключении, это как посмотреть.
– Содержалась в заключении? – удивился Бранд.
– Царственные особы здесь не слишком доверяют друг другу, – пожала плечами Сумаэль. – Но Виалине хотелось узнать побольше о флоте. Побольше обо всем. И мы… подружились. Да. А когда Теофора занемогла и Виалину вызвали обратно в Первогород, она попросила меня поехать с ней и… – Сумаэль поддела пальчиком цепочку с глазками и отпустила. Цепочка тонко зазвенела. – Одним словом, обстоятельства сложились таким волшебным образом, что я теперь – советница при особе Императрицы Юга.
– Талант – он не потонет, – одобрительно покивал Ральф.
– Как говно, ага, – проворчала Колючка.
Сумаэль широко улыбнулась:
– По себе судим?
Бранд заржал, Колючка смерила его злобным взглядом, и тот примолк.
– Значит, ты теперь – правая рука самой могущественной женщины мира? – спросил Ральф, поглаживая лысую голову.
– Ну, я же не одна такая.
Прядка упала снова, Сумаэль недовольно скривилась и принялась перекалывать волосы.
– Есть такой совет двенадцати, и большинство из них преданы герцогу Микедасу. Виалина, конечно, Импертрица, но это пустой титул. Вся власть у Микедаса, и он не собирается ей делиться.
– С нами, во всяком случае, он не поделился ничем, – заметил Ярви.
– Как же, наслышана.
Волосы темной завесой упали ей на лицо, сквозь пряди сверкнул хитрый любопытный глаз.
– Но вы, по крайней мере, вышли из дворца с головами на плечах.
– Думаешь, нам удастся не расстаться с ними, если мы здесь задержимся? – спросил Ярви.
Сумаэль покосилась на Колючку:
– Это зависит от того, насколько вы искушены в дипломатии…
– Я умею быть дипломатичной, – прорычала она.
Сумаэль улыбнулась еще шире. Похоже, на эту женщину не действовали никакие угрозы.
– Ты напоминаешь мне капитана корабля, на котором в свое время плавали мы с Ярви.
Ярви расхохотался, а следом расхохотался Ральф. Колючка нахмурилась:
– Это комплимент или оскорбление?
– И то, и другое.
Ярви наклонился вперед и поставил локти на стол, сцепив здоровую и сухую руки.
– Верховный король готовится к войне, Сумаэль. Кто знает, может, он уже начал войну.
– Кто ваши союзники? – спросила она, отбрасывая волосы обеими руками и завязывая их в узел.
– Их меньше, чем нужно.
– Некоторые вещи никогда не меняются, да, Ярви? – Сумаэль проворно закалывала волосы шпильками. – Герцог, в отличие от Теофоры, не слишком-то ревностен в служении единому Богу, но он намерен сохранить верность союзу с праматерью Вексен. Он поставит на того, кто сильнее.
– Посмотрим, – сказал Ярви. – Мне нужно поговорить с Императрицей.
Сумаэль попыхтела:
– Ну… я попробую. Попробую сделать так, чтобы она вас выслушала. Но большего обещать не могу.
– Ты ничем мне не обязана.
Она посмотрела ему в глаза и не отводила взгляд, пока не вставила в прическу последнюю шпильку. Драгоценные камни в ее навершии заискрились.
– Дело не в том, кто кому обязан. Во всяком случае, в нашем с тобой случае.
Ярви скривился – то ли засмеяться хотел, то ли заплакал. А потом просто откинулся в кресле и длинно выдохнул.
– Я думал, что никогда больше тебя не увижу.
Сумаэль улыбнулась, губа немного разошлась, показывая белый зуб. И Бранд понял, что эта женщина ему, пожалуй, нравится.
– И что?
– Я рад, что ошибся.
– Я тоже.
Та же самая прядка снова упала на лицо, она мрачно оглядела ее, сведя глаза к переносице, потом отдула.

Надежды

Колючка проталкивалась сквозь толпу, которая втекала в храм – наступал час молитвы. Толпа расступалась неохотно. Сколько ж здесь храмов, и сколько ж в них молящихся…
– Я смотрю, поклонение Единому Богу кучу времени отнимает, – проворчал Бранд, прокладывая себе путь в давке.
С его широкими плечами продираться выходило с трудом.
– Высокие боги и малые боги занимаются каждый своим делом. А вот Единый Бог, похоже, просто сует нос в дела всех остальных!
– И колокола эти! – Бранд вздрогнул, когда с вершины белой башни у них над головами донесся очередной гулкий удар. – Зараза, аж уши от них гудят, век бы их не слышать…
И он наклонился поближе и зашептал:
– Ты представляешь, они своих мертвых прям так хоронят. Не сжигают. А вот так берут и прям в землю закапывают. И не сжигают!
Колючка покосилась в сторону заросшего двора за храмом: там из земли торчали камни надгробий, шаткие, как зубы нищего, и под каждым, похоже, лежал и гнил труп. Сотни трупов. Тысячи трупов. Склеп, полный покойников, прям посреди города.
Ее аж испарина прошибла от одной этой мысли, и она тут же ухватилась за мешочек с костями отца.
– Что за город…
Отец любил рассказывать о Первогороде, но ей он нравился все меньше и меньше. Сликом большой. Такой размер подавляет! И слишком шумный! Как тут люди умудряются соображать в таком шуме, непонятно. И здесь слишком жарко! А еще душно, и воняет днем и ночью. Кругом отбросы, мухи, нищие – от всего этого голова кругом идет. И сколько народу вокруг, и все толкаются и идут мимо, никто друг друга не знает, и хотят все только одногу – деньгу урвать. Словно ее саму закопали, и над ней теперь ходят-бродят тыщи и тыщи воров, и она никого не понимает.
– Домой надо ехать, – пробормотала она.
– Да мы ж только сюда приехали!
– Вот и прекрасно. Как приехали, так и уедем. Ненавижу этот город.
– Да ты все ненавидишь.
– Нет, не все!
И она покосилась и перехватила взгляд Бранда, и в животе защекотало так приятненько – опять он отвернулся.
Оказалось, он умел смотреть удивленно, беспомощно, а еще вот так, как сейчас. Как в последнее время он на нее смотрел. Пристально так, волосы на лицо падают, и глаза из-под них горят. Голодные такие. И… испуганные. В тот день, когда они упали друг на друга и лежали, прижавшись, что-то тогда… что-то тогда произошло между ними. Что-то, от чего кровь приливала к лицу. И не только к лицу. И к кишкам – точно приливала. Ну и это… между ног тоже. Но в голову лезли сомнения, причем в таком же количестве, как эти верные, которые в храм набиваются.
Неужели нельзя просто спросить? Ну да, мы терпеть друг друга не могли, но это ж когда было. А сейчас мне кажется, что ты мне нравишься. А я тебе? Боги, дурь-то какая. Она всю жизнь отталкивала от себя людей, и теперь понятия не имела, как их к себе привлекать. А что, если он смотрит на нее как на сумасшедшую? От таких мыслей у нее прям пропасть бездонная под ногами раскрывалась. И вообще, что значит – нравишься? В смысле, нравишься как нравишься? А может, просто вот так вот подойти – и поцеловать его? Она все думала и думала об этом. На самом деле она только об этом и думала. А что, если в этом взгляде нет ничего особенного? Ну смотрит и смотрит парень, подумаешь. А что, если мать права: какому мужчине занадобится такая странная девушка, да еще с таким плохим, строптивым характером? Уж точно не Бранду – он же красавец, на него все девушки заглядываются, он себе любую может выбрать – только скажи…
И вдруг он обхватил ее и пихнул в дверную нишу. Сердце подскочило и затрепыхалось у самого горла, и она даже пискнула, как благовоспитанная девица, когда он крепко прижал ее к себе. Но все уже отскакивали и прижимались к стенам домов – по переулку рысили конные, качались перья на уздечках, сверкала позолоченная броня, и этим всадникам на высоких конях в высоких шлемах плевать было на жмущуюся по обеим сторонам улицы толпу. Наверняка люди герцога Микедаса, кто же еще.
– Так кого-то и задавить недолго, – пробормотал Бранд и мрачно посмотрел им вслед.
– Ага, – просипела она. – Эт точно.
А вообще, хватит себя обманывать. Они просто друзья. Рядом на веслах сидят. Вот и все. Зачем портить это все, пытаясь заполучить то, чего у нее попросту не может быть. Чего она не достойна и никогда не получит. И тут она встретилась с ним взглядом, и он снова смотрел на нее – так , и сердце ее бешено забилось, словно бы она милю против течения прогребла. И он быстро отодвинулся от нее, с бледной и смущенной полуулыбочкой, и пошел вперед через толпу, которая быстро заполняла улицу.
Нет, а что, если он чувствует то же, что и она? И хочет спросить, но боится? И вообще не знает, как спросить? Да с ним каждый разговор выходит опасный, как поединок. А спать с ним в одной комнате – это ж невыносимо просто! Ну да, они ж типа рядом на веслах сидели, что в этом такого, и они бросили на пол свои одеяла и стали смеяться: глянь, какую развалину нам Ярви приискал, окон не надо, солнце сквозь крышу светит… Но теперь она только притворялась, что спит, потому что все думала: он лежит так близко… И иногда ей казалось, что он тоже притворяется, вот, лежит с открытыми глазами и смотрит на нее. Но уверенности у нее не было. И от мысли о том, что она спит с ним рядом, ей становилось муторно на душе. И от мысли, что можно не спать с ним рядом, – тоже муторно.
Я тебе нравлюсь?.. В каком смысле? Ну… нравлюсь я тебе?
Зараза, сплошные загадки какие-то на незнакомом языке, как же это все ему сказать…
Бранд выдохнул и отер лоб – он-то наверняка даже не подозревает, какую бурю вызвал.
– Думаю, мы отплывем сразу же, как заключим сделку с Императрицей.
Колючка попыталась взять себя в руки и говорить нормальным голосом – ну, нормально разговаривать, короче.
– Я думаю, этого не случится.
Бранд пожал плечами. Спокойный и надежный. И доверчивый. Как всегда.
– Отец Ярви обязательно что-нибудь придумает.
– Отец Ярви – человек хитрый и коварный, но он не волшебник. Если бы ты был во дворце и видел этого герцога…
– Сумаэль что-нибудь придумает, вот увидишь.
Колючка презрительно фыркнула:
– У этой бабы, что, Матерь Солнце из жопы восходит, что вы все так на нее надеетесь?
– Ты, я смотрю, не надеешься.
– Я ей не доверяю.
– Ты никому не доверяешь.
Она едва не сказала: «Я тебе доверяю», но вовремя спохватилась и просто засопела.
– А Ральф ей верит, – не отставал Бранд. – Он ей жизнь свою готов доверить, он сам мне сказал. Отец Ярви тоже, а он-то не таков, чтоб каждому встречному-поперечному верить на слово…
– Знать бы, что их троих связывает, – сказала Колючка. – У них явно общее бурное прошлое…
– Знаешь, меньше знаешь – спокойней спишь.
– Это ты спокойней спишь. А я нет.
И она поглядела на него и обнаружила, что он смотрит на нее. Этим голодным испуганным взглядом, и в животе снова защекотало, и она снова бы начала бесконечно пререкаться сама с собой, но тут они вышли к рынку.
На один из многочисленных рынков Первогорода, точнее сказать. Здесь шумели десятки базаров, и каждый величиной с Ройсток. Здесь орали и пихались, и лотки, навесы и прилавки тянулись бесконечными рядами, а между ними толклись люди всех цветов кожи. Звякали огромные весы, щелкали абаки, торговцы выкрикивали цены на всех языках, а вокруг ревели ослы, квохтали куры и гоготали гуси. В ноздри бил немыслимый смрад готовящейся еды, тошнотворно сладкий запах специй, вонь свежего навоза и боги знают чего еще. Да чего угодно! Здесь можно было купить все, что угодно! Пряжки на пояса и соль. Пурпурные ткани и идолов. Жутких рыбин с грустными глазами. Колючка крепко зажмурилась и храбро открыла их снова, но пестрая круговерть бурлила и вовсе не думала исчезать.
– Просто мясо, – жалостно протянула Колючка, взвешивая на руке кошелек отца Ярви. – Нам нужно просто мясо.
Сафрит даже не сказала, какое. Колючка быстро отодвинулась в сторону – мимо шла женщина в грязном фартуке с козлиной головой под мышкой.
– И с чего нам начать?..
– Подожди-ка.
И Бранд остановился у прилавка, где темнокожий купец торговал низками стеклянных бусин. Он поднял одну, и Матерь Солнце засверкала в желтых стекляшках.
– Красивые, правда? Ну, такие, девушкам нравятся. Ну, в подарок получать.
Колючка пожала плечами:
– Ну, я не очень-то знаю, красивые они или нет. И что девушкам нравится – тоже не очень представляю.
– Но ты ж сама девушка, разве нет?
– Так мне мать твердит.
И она сердито добавила:
– Хотя тут наши мнения не совпадают.
Тогда он показал на другое ожерелье – на этот раз синее с зеленым.
– Тебе какое больше бы понравилось? – И он улыбнулся, только улыбка вышла кривоватой. – Ну, в подарок?
В животе у нее опять защекотало, да так, что чуть не стошнило. Ну вот оно, доказательство, чего ж еще хотеть. Подарок. Ей. Конечно, совсем не такой, какой ей бы хотелось получить, но, может, в следующий раз повезет. Если, конечно, она сумеет подобрать правильные слова. Что ж сказать-то? Боги, что сказать? Язык вдруг распух и перестал помещаться во рту.
– Какое мне больше бы понравилось или…
И она смотрела на него и немного склонила голову на сторону. И попыталась говорить нежным голосом. Даже немного капризным. Хотя как говорить капризным голосом, она тоже не знала! В общем, ей и нежным-то приходилось за всю жизнь раза три разговаривать, а уж капризным никогда. В итоге получилось по-дурацки и ворчливо.
– …или какое мне нравится?
Теперь он смотрел удивленно.
– В смысле… какие ты бы захотела, чтоб тебе отсюда привезли? Если б ты была в Торлбю?
Несмотря на липкую влажную жару, ее продрал холодок – от груди до самых кончиков пальцев. Конечно, это не для нее. Это для какой-то девушки в Торлбю. Конечно. А она-то губу раскатала… А Скифр ведь предупреждала!
– Не знаю, – просипела она, пытаясь пожать плечами, как будто все это была сущая ерунда.
Вот только это была совсем не ерунда.
– Мне-то откуда знать?
И она отвернулась. Лицо ее пылало, а Бранд торговался, а она желала лишь, чтоб земля расступилась и проглотила ее. Прямо как есть, несожженной, как южане хоронят своих мертвецов.
Интересно, кто эта девушка? Для которой он бусы покупает?.. В Торлбю девиц ее возраста не так уж и много… Скорее всего, она ее знает. Скорее всего, она смеялась над ней, Колючкой, тыкала пальцем в спину и мерзко хихикала вслед. Одна из этих красавиц, которые ей мать вечно ставила в пример. Одна из тех, кто умела шить, улыбаться и носить на шее ключ.
Она-то думала, что стала крепкой и твердой, как камень. Что ей удары щита, тумаки и пощечины? Ей же они нипочем, так почему же сейчас так больно? Оказалось, в ее броне все же есть дыры. А ведь она даже не подозревала о них. Отец Ярви не дал им раздавить ее камнями, а вот у Бранда получилось раздавить ее низкой стелянных бус.
Он все еще улыбался, складывая их в карман.
– Мне кажется, ей понравится…
Тут ее перекосило. Ему даже в голову не пришло, что она могла вообразить – это для нее. Даже в голову не пришло, что она может такое о нем подумать. И словно бы мир померк, разом лишившись всех красок. В нее всю жизнь тыкали пальцем, говорили, что она глупая страшная дура, фу, стыдно такой быть. И вот сейчас она себя действительно почувствовала глупой страшной дурой.
– Какая же я идиотка, – прошипела она.
Бранд растерянно поморгал:
– Чего?
Теперь он смотрел беспомощно. И ей до жути хотелось вот так вот взять и врезать по этой жалостной роже. Но он же не виноват. Она сама во всем виновата, но какой прок бить по роже себя? Она попыталась сделать хорошую мину при плохой игре, но… не вышло. Сил не осталось. Она просто хотела уйти. Куда угодно. И она уже повернулась и пошла… и остановилась как вкопанная.
Путь ей преграждал мрачный ванстерец, который во дворце маячил за плечом матери Скейр. Правую руку он держал завернутой в полу плаща – клинок прятал, к гадалке не ходи. Рядом с ним стоял какой-то крысомордый коротышка, а еще кто-то заходил слева. Наверняка здоровяк из Нижних земель.
– Мать Скейр желает поговорить с тобой, – сказал ванстерец и оскалил гнилые зубы. – Давай, шагай. И без лишнего шума.
– Шагать будешь ты. Без лишнего шума – своей дорогой. А мы – своей, – сказал Бранд, дергая Колючку за плечо.
Она стряхнула его руку, стыд разом обернулся яростью. Вот этим-то придуркам она сейчас и врежет. Хорошо, что они подвернулись под руку.
То есть ей хорошо. А им – нет. Им – очень даже плохо.
– Я тебе покажу без лишнего шума… – прошипела она и бросила серебряную монетку из кошелька Ярви торговцу за ближайшим прилавком.
Там лежали плотницкие интрументы и доски.
– За что это? – сказал он, поймав монетку.
– За ущерб, – отозвалась Колючка и схватила молот.
Размахнулась она так быстро, что ванстерец ничего не успел заметить. Молот заехал ему по черепу, ванстерец отшатнулся с выражением крайнего удивления на лице.
А она подхватила с другого прилавка тяжелый кувшин и разбила ему об голову – пока противник выпрямиться не успел. В кувшине было вино, и оно залило с ног до головы и ее, и ванстерца. Тот стал падать, но она подхватила его и врезала неровно отбитой ручкой кувшина по морде.
Мимо свистнул кинжал – увернулась она инстинктивно, изогнув спину, широко раскрытыми глазами провожая блеснувшее на солнце лезвие. Крысомордый ударил снова, она извернулась, наклонилась над прилавком, торговец завыл над товаром, а она подхватила ведро со специями и запустила их крысомордого. Тот тут же окутался сладким оранжевым облаком. Закашлял, заплевался, вслепую бросился на нее. Она закрывалась ведром как щитом, кинжал вонзился в дерево, и она выдрала оружие из руки крысомордого.
Он, дурак, бросился на нее с кулаками, но она шагнула вперед, его кулак задел ей щеку, а потом Колючка со всей силы ударила его коленом в живот, а потом между ног. Крысомордый пискнул, она прихватила его за горло, изогнулась и долбанула лбом прямо в нос. На мгновение у нее самой в глазах потемнело, а вот крысомордому пришлось гораздо хуже. Он упал на четвереньки, изо рта потекла кровь, а она широко размахнулась ногой и врезала ему сапогом под ребра, опрокинула на спину – и опрокинула ближайший прилавок с рыбой. Крысомордого тут же погребла под собой чешуйчатая блестящая лавина.
Колючка обернулась: Бранда второй завалил на прилавок с фруктами и пытался всадить ему в лицо кинжал, парень отжимал руку, высунув язык между зубов, сведенные к переносице глаза не отпускали блестящее острие.
Когда тренируешься и встаешь против тех, с кем гребешь на одном корабле, приходится немного сдерживать руку. А вот теперь Колючке не надо было сдерживать руку. И она схватила телохранителя Скейр за запястье и вывернула ему руку за спину. Он заорал – Колючка прижала другой рукой его локоть. Послышался хруст, рука громилы вывернулась под неестественным уголом, кинжал выпал из обмякшей ладони. Он кричал, пока Колючка не перерубила ему шею ударом, которому ее научила Скифр, и он, дергаясь в агонии, упал на соседний прилавок. С прилавка полетела во все стороны битая посуда.
– Ну! Кто на новенького? – прорычала она, но враги… кончились.
Вокруг стояли только насмерть перепуганные лоточники и зеваки. И женщина, закрывающая дочке глаза ладонью.
– Ну что? Я, пожалуй, пойду без лишнего шума, а?! – завизжала она, занося сапог над головой поверженного врага.
– Не надо! – и Бранд схватил ее за руку и потащил прочь, путаясь ногами в обломках и осколках, а люди боязливо расступались.
Они быстро-быстро, иногда переходя на бег, двигались в сторону ближайшего переулка.
– Ты их убила? – пискнул он.
– Надеюсь, что да! – рявкнула Колючка, выдираясь из его рук. – А что ты спрашиваешь? Ты и им бусики хотел купить, да?
– Что? Нас мясо отправили покупать, а не людей мочить!
Они быстро свернули на другую улочку, прошагали мимо группки встревоженных нищих и нырнули в тень какого-то затхлого проулка. Шум рынка постепенно затихал вдалеке.
– Я не хочу, чтобы из-за нас у отца Ярви были неприятности! Не хочу, чтоб тебя раздавили камнями!
Она прекрасно понимала: он прав. И это больше всего выводило из себя.
– Да ты просто трус! – прошипела она.
Нечестно и несправедливо. Но ей не хотелось быть честной и справедливой. В глазу защекотало, она быстро мазнула рукой – на ладони осталась кровь.
– Ты ранена, – сказал он, протягивая к ней руку, – вот…
– Руки прочь от меня! – рявкнула она и с размаху впечатала его в стену.
А потом впечатала его в стену еще и еще. Он весь сжался, закрылся рукой, а она стояла над ним, сжав кулаки, а он смотрел – растерянно, обиженно и испуганно.
И тут у нее в животе снова защекотало, но не как прежде. Неприятно так защекотало. В его глазах она прочитала, что все ее идиотские надежды лежали растоптанные и растерзанные, как те, кого она убила на рынке, и виновата в этом лишь одна она. Нельзя было надеяться. Потому что надежды – они как сорняки. Чем чаще их выдираешь, тем упорнее они прорастают.
И она в отчаянии зарычала – и быстро зашагала прочь.

Сплошные руины

Он все испортил.
Бранд сидел, прислонившись спиной к осыпающейся стене дворика, между Ральфом и отцом Ярви. И наблюдал, как Колючка мутузит Фрора. С тех пор, как они приплыли в Первогород, он половину своего времени проводил, глядя на нее. Однако сейчас он смотрел с горькой тоской сироты в хлебной лавке – вроде как булки разложены, но тебе ж они никогда не достанутся! Кстати, Бранд прекрасно помнил это ощущение. И искренне надеялся, что больше никогда его не будет испытывать.
А ведь что-то же между ними было. Ну, положим, дружба. Дружба же была? Причем им не так-то просто было подружиться, сколько времени на это ушло!
А он… болван он, вот кто. Взял и испортил все.
Он вернулся и обнаружил, что она забрала вещи из их комнаты. И теперь Колючка спала вместе с Сафрит и Коллом. И не сказала, почему! А еще она с ним вообще не разговаривала с самого того дня, когда они на рынок ходили. Наверное, заметила, как он на нее смотрит, догадалась, о чем думает. А он и не особо скрывался, что уж там… И вот теперь, судя по тому, как она на него смотрит, точнее, вообще не смотрит, ей тошно стало от одной мысли об этом. Ну и правильно.
Зачем такой, как она – сильной, быстрой и уверенной, – олух вроде него? Да любой с первого взгляда бы понял: она – ух какая! А он – ничтожество. И всегда будет ничтожеством, как отец ему твердил. Забитый тупица, который в детстве выпрашивал объедки и рылся в отбросах, а потом таскал в порту мешки за жалкие гроши. На большее он не способен.
Непонятно, как, но у него отлично получилось подвести всех: команду, семью, себя, Колючку. Все он испортил. Не жизнь, а сплошные руины.
Колл отодвинул засов на двери, и во дворик вошла Сумаэль. Ее сопровождали двое: маленькая служанка в плаще с капюшоном и широкоплечий мужик с очень внимательным и хмурым взглядом и шрамом через седую бровь.
Служанка откинула капюшон и оказалась тоненькой темноволосой девушкой с живыми глазами. Она пристально наблюдала за поединком, не упуская из виду ни одного движения. Хотя, конечно, какой это поединок. Фрор был одним из лучших воинов в команде, но Колючке понадобилась всего-то пара мгновений, чтобы уложить его наземь. А у нее даже дыхание не сбилось.
– С меня хватит, – простонал он, одной рукой придерживая ребра и подняв вверх другую – мол, пощадите!
– Неплохо, совсем неплохо, – сказала Скифр, перехватывая тренировочный топор Колючки – та хотела заехать поверженному врагу по ребрам, несмотря на мольбы о пощаде. – Мне очень нравится, как ты сегодня бьешься, моя голубка. Так и надо драться – безжалостно, бессовестно, безо всяких сомнений. Так, кто следующий?..
Доздувой и Колл неожиданно обнаружили что-то невероятно интересное в углах дворика. Взгляд Скифр остановился на Бранде, тот беспомощно вскинул руки – только не я! Колючка пребывала в скверном расположении духа, еще убьет на фиг… Старуха горько вздохнула.
– Боюсь, тебе нечему больше учиться у твоих собратьев. Настал час для поединка с более сильным противником.
И она стащила с себя плащ и бросила его Фрору:
– Как ты получил этот шрам, ванстерец?
– Девушку поцеловал, – проворчал тот, отползая к стене. – С очень острым языком.
– Еще одно доказательство тому, что любовь ранит острее клинка, – заметила Скифр, и Бранд полностью с ней согласился.
Старуха подхватила свои собственные деревянный меч и топор.
– А теперь, голубушка, мы посмотрим, чему ты выучилась…
– Прежде чем вы начнете, – начала Сумаэль, – я…
– Война – зверь с окровавленными клыками! Она никого не ждет!
И Скифр прыгнула вперед, оружие замелькало в смертоносных, как у змеи, выпадах, Колючка извивалась и вывертывалась, уклонялась и парировала удары. Бранд даже сосчитать не мог, сколькими они обменялись, пока он всего-то вздохнуть успел. Восемью? Десятью? Они разошлись столь же неожиданно, как и сошлись, и принялись кружить друг вокруг друга: Колючка, чуть пригнувшись, кралась между колоннами, Скифр – раскачиваясь из стороны в сторону в обманчиво-дремотном ритме, лениво вращая оружием.
– Вот эт, я понимаю, поединок, – пробормотал Ральф и широко ухмыльнулся.
Фрор поморщился и потер ребра:
– Ну да, смотреть – не против нее стоять, эт верно…
Хмурый мужик, который пришел вместе с Сумаэль, что-то тихонько проговорил, и отец Ярви довольно улыбнулся.
– Что он сказал? – шепотом спросил Бранд.
– Что девчонка просто огонь.
Бранд фыркнул:
– Ну это ж ежу понятно…
– Очень хорошо, – проговорила Скифр. – Но ты ждешь, когда я раскроюсь – и зря. От меня такого подарка не дождешься, милая…
– Ты не раскроешься – я тебя раскрою! – и Колючка бросилась вперед, да так быстро, что Бранд едва успел отскочить назад и чуть не рухнул.
Топор и меч описывали сумасшедше быстрые круги, но Скифр выворачивалась, уклонялась – и каким-то таинственным образом ни один удар не попадал в цель.
– Пожалуйста! – немного громче попросила Сумаэль. – Мне нужно…
– Никаких пожалуйста! Мы на поле боя! – выкрикнула Скифр – и перешла в очередное безумно быстрое наступление, клинки мелькали с такой скоростью, что сливались для зрения, дерево щелкало о дерево, – и вот уже она загнала Колючку в угол, вот ее меч врезался в камень – Колючка поднырнула под него, откатилась, вскочила на ноги – и тут же нанесла удар.
Скифр ахнула, отшатнулась, меч Колючки мелькнул в дюйме от ее носа.
Колл неверяще хихикнул. Отец Ярви надул щеки и длинно выдохнул, глаза его заблестели. Ральф покачал лысой головой, не веря собственным глазам.
– Ничего подобного раньше не видел.
– Замечательно, – прищурившись, сказала Скифр. – Я рада, что моя мудрость нашла в тебе надежное вместилище.
И она закрутила в пальцах топор, да так быстро, что он слился в одно сплошное мелькание.
– Нет, право, замечательно, но ты еще увидишь, что…
– Хватит! – крикнула Сумаэль, и все резко развернулись к ней.
К Брандову удивлению, она упала на одно колено и протянула руку к своей служанке:
– Позвольте вам представить сиятельную Виалину, Владычицу Запретной, Великую герцогиню Напаза, Ужас Алиуков, Защитницу Первогорода и Тридцать Пятую Императрицу Юга.
Сначала Бранд подумал, что это какой-то хитрый розыгрыш. А потом он увидел, что отец Ярви опустился на одно колено, а следом за ним все остальные, и если кто-то поначалу и захихикал, то очень быстро замолчал.
– Боги, – прошептал он, опускаясь на землю сам.
– Извините, – просипела Колючка, быстро последовав его примеру.
Императрица выступила вперед:
– Не нужно извиняться. Это было очень… поучительное зрелище.
Она говорила на общем языке с сильным акцентом, однако в голосе ее звучала спокойная уверенность и был он звучным и приятным на слух.
– Сиятельная… – начал было Ярви.
– Я действительно испускаю лучи?
И Императрица рассмеялась. Весело и дружелюбно, и эхо ее смеха загуляло по всему дворику.
– Давайте обойдемся без излишних церемоний. Мне их хватает во дворце. Там только Сумаэль говорит со мной прямо и без обиняков.
– С моей точки зрения, Сумаэль иногда говорит слишком прямо, – и отец Ярви поднялся и отряхнул колени. – Ваш приход – большая честь для нас.
– Это честь для меня. Вы проехали полмира, чтобы встретиться со мной, – это к чему-то обязывает. Отсюда до моего дворца всего полмили, мне совсем нетрудно их пройти.
– Я не буду напрасно тратить ваше время, Императрица. Давайте перейдем сразу к делу.
И служитель шагнул к ней.
– Вы ориентируетесь в политике? Я говорю о государствах на берегах моря Осколков?
– Немного. Сумаэль мне много рассказывала.
Ярви сделал еще один шаг.
– Боюсь, Матерь Война вскоре распахнет свои кровавые крылья над всеми берегами.
– И вы ищете моей помощи. Несмотря на то, что мы поклоняемся разным богам. Несмотря на то, что моя тетушка заключила союз с Верховным королем?
– Это она заключила союз, не вы.
Императрица сложила руки на груди, сделала шаг в сторону, и они со Служителем стали медленно кружить друг вокруг друга – прямо как только что Колючка со Скифр.
– С чего бы мне заключать новый союз с Гетландом?
– Потому что союз нужно заключать с победителем.
Виалина улыбнулась:
– Вы слишком смелы, отец Ярви.
– Король Атиль сказал бы на это, что слишком смелым быть невозможно.
– Гетланд – маленькая страна, со всех сторон окруженная врагами…
– Гетланд – богатая страна, окруженная бедняками. Королева Лайтлин позаботилась об этом.
– Золотая Королева, – пробормотала Виалина. – Да, слава о ее талантах дошла и до нас. Правда ли, что она нашла способ заключить золото и серебро в бумаги?
– Истинная правда. Это поистине чудесное изобретение, и она с удовольствием поделится этим секретом со своими союзниками!
– Значит, ты предлагаешь мне золото и серебро?
– Верховный король предлагает только молитвы.
– Выходит, для тебя, отец Ярви, нет ничего превыше золота и серебра?
– Золото и серебро ценят превыше всего остального абсолютно все люди. Просто некоторые из них настолько богаты, что могут притвориться – мол, это не так.
Императрица тихонько ахнула.
– Вы просили говорить честно.
И Ярви посмотрел на Колючку и щелкнул пальцами. Та резко встала.
– Однако случилось так, что моя матушка прислала вам нечто, сделанное не из золота и не из серебра. Примите же дар, что прибыл к вам трудной и долгой дорогой по рекам Священной и Запретной из далеких и неизведанных уголков моря Осколков.
И он вытащил черную шкатулку из-под плаща и передал ее Колючке.
– Эльфья реликвия? – ахнула Императрица. В ней боролись страх и любопытство.
Ее хмурый спутник придвинулся ближе и нахмурился еще сильнее.
Колючка неуклюже сунула ей шкатулку. Может, они и одного возраста, но рядом с ней Виалина смотрелась совсем девочкой. Головой она едва доставала до груди Колючки, не говоря уж о плече. Словно сообразив, как странно они смотрятся рядом, Колючка опустилась на одно колено – так она могла протянуть дар под более подходящим углом. Эльфьи буквы по краю шкатулки заблестели в лучах солнца.
– Извините…
– Не стоит извиняться. Вы не виноваты, что я небольшого роста.
Виалина открыла крышку шкатулки, и оттуда полился бледный свет, и глаза ее изумленно расширились. Бранд почувствовал, как Ральф просто окаменел, глядя на такое чудо, Колл охнул, а Фрор пробормотал тихую молитву. Он уже видел этот свет, но все равно, ему так хотелось подойти, посмотреть, что там. Но крышка шкатулки закрывала источник света…
– Какая красота… – выдохнула Императрица и протянула руку к свету.
Дотронувшись до лежавшей в шкатулке таинственной штуки, она ахнула, и свет, отражавшийся от ее лица, стал на мгновение из белого розовым, а потом, когда она отдернула руку, снова белым.
– Великий Бог! Оно все еще меняет цвет?
– Да, – кивнула Скифр. – Оно чует ваше присутствие, Императрица, и подстраивается под ваше настроение. Эту вещь нашли в эльфьих руинах Строкома, куда не ступала нога человека со времен Божьего Разрушения. Скорее всего, эта вещь – единственная в своем роде, других таких не осталось.
– А она… не опасна?
– Столь потрясающая вещь не может быть совершенно неопасной. Но да, она вполне безопасна.
Виалина смотрела на то, что лежало в шкатулке, и в широко раскрытых ее глазах отражалось нездешнее сияние.
– Это слишком ценный подарок.
– Как может быть слишком ценным подарком вещь, предназначенная Императрице Юга? – мягко проговорил Ярви и сделал маленький шажок к девушке. – Наденьте это, и ваше сияние станет ослепительно ярким!
– Эта вещь несказанно прекрасна. Но я не могу принять ее.
– Это дар, поднесенный от всего сердца…
Виалина взглянула на него сквозь ресницы:
– Я просила говорить со мной честно, отец Ярви.
И она со щелчком захлопнула шкатулку, и свет погас.
– Я не могу вам помочь. Моя тетушка Теофора дала обещания, которые я не могу нарушить.
И она подняла маленький кулачок:
– Я императрица, могущественней меня нет никого на свете!
И тут же рассмеялась и опустила руку.
– Я ничего не могу тут поделать. Вообще ничего. Нигде. Ни в каком деле. Мой дядя обо всем договорился с матерью Скейр.
– Правительница должна вести плуг по своей борозде и никуда не сворачивать, – сказал Ярви.
– Это проще сказать, чем сделать, отец Ярви. Тут почва очень каменистая, знаете ли.
– Я могу помочь. С уборкой камней.
– Если бы… Сумаэль говорила, что вы хороший человек.
– Лучше, чем многие, – Сумаэль улыбнулась уголком рта. – Я знавала худших, с обеими здоровыми руками.
– Но вы не сможете мне помочь. Никто не сможет.
И Виалина снова накинула капюшон, оглянулась на Колючку, которая все еще стояла на коленях со шкатулкой в руках. А потом Императрица Юга повернулась и пошла прочь:
– Прошу прощения, но я не могу вам помочь.
Да уж, они надеялись совсем на другой исход этой встречи. Но с надеждами всегда так – они, увы, не сбываются.

Никудышный дипломат

Скифр бросилась на нее снова, но на этот раз Колючка была готова к нападению. Старуха удивленно охнула, когда Колючка заехала ей топором по сапогу – и пошатнулась. Она парировала следующий удар, но потеряла баланс, а следующий выбил у нее из руки меч и уложил на землю.
Но даже на земле Скифр была опасней змеи. Она сыпанула песка в глаза Колючке, перекатилась и запустила в нее топором. С прицельной, надо сказать, точностью. Но Колючка и к этому была готова и подцепила топор в воздухе бородой своего собственного – оружие улетело в угол. А потом свирепо оскалилась и перешла в наступление. И прижала Скифр к одной из колонн, приставив кончик меча к покрытому испариной горлу старухи.
Скифр вздернула седую бровь:
– Это уже на что-то похоже!
– Я победила! – рявкнула Колючка и взбросила свое побитое тренировочное оружие к небу.
Сколько месяцев она даже надеяться не могла, что когда-либо одержит победу над Скифр. Каждое утро она просыпалась, и ее гоняли веслом при свете встающей Матери Солнце. Каждый вечер ее лупасили палкой при свете Отче Месяца, а она оступалась и шлепалась в грязь. Пощечины и удары, удары и пощечины. Но у нее получилось. Она смогла это сделать.
– Я ее победила!
– Ты победила ее, – медленно кивнул отец Ярви.
Скифр сморщилась и поднялась на ноги.
– Подумаешь… Велика честь – одержать вверх над бабулькой, чья боевая слава давно в прошлом! Впереди тебя ждут поединки с по-настоящему сильными врагами! Но… ты молодец. Ты слушала. Много трудилась. Ты стала смертельно опасной. Отец Ярви был прав…
– А я всегда прав! – и служитель улыбнулся.
Но тут же посерьезнел – в дверь заколотили. Он кивнул Коллу, и тот отодвинул засов.
– Сумаэль, – проговорил Ярви – и на лице его снова расцвела улыбка. Он всегда улыбался, когда приходила Сумаэль. – Что привело тебя…
Она скользнула внутрь и сказала, тяжело дыша, как после бега:
– Императрица хочет поговорить с тобой.
Глаза отца Ярви широко распахнулись от удивления.
– Я готов идти немедленно.
– Не с тобой.
Сумаэль смотрела прямо на Колючку.
– С тобой.

* * * 

Всю свою жизнь Бранд ощущал себя лишним. Его присутствие было всегда неуместным. Нищий среди богачей. Трус среди храбрецов. Дурак среди умных. Однако, переступив порог дворца Императрицы, он понял, что на самом деле значит чувствовать себя случайным идиотом, забредшим не туда, куда надо.
– Боги, – шептал он, пробираясь по очередному выложенному мрамором коридору, сворачивая за очередной угол к золоченой лестнице или оказываясь в зале с высоченными потолками – а тут каждый зал был богаче предыдущего! Он на цыпочках прошел по длинной галерее, в которой горели свечи высотой с человеческий рост. Дюжины таких свечей, и каждая бы стоила в Торлбю дороже, чем он сам, а они здесь, подумать только, горели для случайных посетителей! Здесь же ж даже никто не ходил! И кругом драгоценные камни, серебро, резное дерево, росписи! А вот кресло – это ж скоко сортов дерева пошло на инкрустацию! Это ж кресло стоит больше, чем он за всю жизнь заработал! Может, ему это все снится? Но нет, Бранд точно знал, что с воображением у него туго.
– Ждите здесь, – приказала Сумаэль, когда они поднялись по очередной лестнице и добрались до круглого зала, мраморные стены которого были покрыты такой тонкой резьбой, что сразу вспоминалась изузоренная Коллом мачта со сценками из всяких историй.
– Ничего не трогайте.
И она оставила Бранда наедине с Колючкой. А ведь они с того самого злополучного дня наедине не оставались!
И надо же, где привелось оказаться.
– Богато здесь, – пробормотал он.
Колючка стояла к нему спиной. Она повернула голову, и он увидел, что она хмурится.
– Тебя за этим отец Ярви сюда отправил? Чтоб ты говорил о том, что всякий сам может заметить, ежели не слепой?
– Я не знаю, зачем он меня сюда отправил.
Повисло холодное молчание.
– Слушай, извини, что я тебя тогда утащил. Ну, с рынка. Ты отличный боец, куда лучше меня, надо было тебя в покое оставить, чего это я…
– Да. Надо было, – сказала она, не оглядываясь.
– Просто… просто мне кажется, что ты на меня сердишься, и я тут…
– Ты правда думаешь, что сейчас подходящее время для таких разговоров?
– Нет.
Он прекрасно понимал, что иногда лучше промолчать и ничего не сказать, но сама мысль о том, что она его ненавидит, – эта мысль была нестерпима. Надо попытаться все исправить.
– Я просто…
И он покосился на нее, и она заметила, что он на нее смотрит – ну да, сколько раз уже такое случалось за прошлые недели. Вот только сейчас ее лицо исказила гримаса гнева.
– Заткнись, слышишь, заткнись! – прорычала она, побелев от ярости.
Так, похоже, она ему сейчас в морду заедет.
И он уставился в пол, такой полированный, что в нем отражалось его несчастное и очень глупое лицо, и сказать ему было нечего. И в самом деле, что можно сказать в ответ на такое?
– Если вы, голубки, закончили ворковать, – сказала Сумаэль, входя в дверь, – прошу следом за мной. Императрица ждет.
– О, мы закончили, не сомневайтесь, – резко ответила Колючка и решительно направилась к дверям.
Сумаэль посмотрела на Бранда, пожала плечами, и два хмурых стражника захлопнули перед его носом двери с замогильным грохотом.

* * * 

По саду Колючка шла, как во сне: все такое красивое, а еще эти странные переливы цвета – пурпурный заката, мятущееся пламя факелов, огонь в жаровнях, плюющихся искрами при каждом вздохе ветра… И самое главное, ничего здесь не оставили в данном богами облике, ко всему прикоснулась уродующая рука человека. Траву подстригли аккуратно, как бородку сочинителя историй. Деревьям тоже придали самые странные формы. Ветви клонились под тяжестью цветов, испускающих одуряюще сладкий аромат. С причудливо изогнутых ветвей пели и цвиркали птицы, и Колючка еще подумала – а что ж они не улетают? И увидела, что они все привязаны к своим насестам тонюсенькими, толщиной с паутинку, серебряными путами.
Тропинки белого камня извивались меж статуй очень суровых и невероятно худых женщин, сжимавших в тонких руках свитки, книги и мечи. Императрицы прошлого, догадалась Колючка. Смотрят сейчас на нее, думают: как эту жуткую девицу с наполовину выбритой головой сюда пустили? Стражники смотрели с точно таким же вопросом во взгляде. А стражников, кстати, много. И каждый блестящий, как зеркало меч, каждое посверкивающее копье напоминали – безоружна. Она совершенно безоружна. Она плелась следом за Сумаэль, мимо пруда в форме звезды, мимо фонтана в форме сплетающихся змей, кристально чистая вода которого стекала в пруд, вверх по ступенькам к маленькому странному домику – тоненькие колонны, на них купол, а под куполом круглая скамейка.
А на скамейке сидела Виалина, Императрица Юга.
О, теперь она выглядела по-другому, совсем не так, как во время визита в их полуразвалившийся особняк. Волосы ее затейливо уложили, переплетя золотыми нитями и увешав драгоценностями. На лифе платья поблескивали сотни крошечных зеркал, которые пускали синие и розовые искорки в угасающем свете заката, и красные и оранжевые в свете факелов. А поскольку брови ей подвели и соединили темной краской, глаза ее сверкали как звезды.
Колючка часто приходилось чувствовать себя неотесанной дурой, но так сильно, как сейчас, – никогда.
– И… как мне с ней разговаривать?
– Она просто человек, – отозвалась Сумаэль. – Говори с ней, как с человеком. Просто с обычным человеком.
– Откуда я знаю, как с обычными людьми разговаривать?!
– Просто будь честной.
И Сумаэль хлопнула Колючку по плечу, да так крепко, что та едва не улетела вперед.
– Вперед.
Колючка осторожно, бочком, подобралась к нижней ступеньке.
– Сиятельная госпожа… – просипела она, пытаясь опуститься на одно колено.
И тут же сообразила, что стоит на лестнице, а на ступеньках это сделать весьма затруднительно.
– Виалина. И, пожалуйста, не надо становиться на колени. Еще неделю назад я была совсем незначительной персоной. До сих пор не могу привыкнуть к этим церемониям.
Колючка неуклюже затопталась посередине лестницы, попыталась сделать шаг назад, закачалась…
– Сумаэль сказала, что вы послали за…
– Как тебя зовут?
– Колючка Бату, сиятель…
– Пожалуйста, зови меня просто Виалиной. Что ж, значение имени Колючка лежит на поверхности. А Бату?
– Мой отец одержал знаменитую победу при Бату. В тот самый день, когда я родилась.
– Он был воин?
– Великий воин.
И Колючка попыталась нащупать мешочек, висевший на шее.
– Избранный Щит королевы Гетланда.
– А твоя мать?
– Моя мать… она очень жалеет, что я уродилась такой, как уродилась.
Сумаэль ведь сказала ей, что надо быть честной? Ну вот.
– А моя мать была полководцем. Она погибла в битве с алиуками.
– Славная смерть. Хорошая, – выпалила Колючка и тут же сообразила, что сморозила глупость. – Хотя… для вас, наверное, не очень это было… эээ… хорошо.
Мда. Что-то какую-то чушь она порет.
– Мне кажется, сиятельная госпожа…
И тут она вообще смешалась и замолчала, не зная что сказать. Никудышный из нее все-таки дипломат.
– Виалина. Называй меня Виалиной.
И императрица похлопала по скамейке рядом с собой.
– Присядь.
Колючка вошла в павильон, обошла стол, на котором стояло серебряное блюдо с кучей фруктов. Фруктов там лежало столько, что можно целую армию было накормить. И подошла к невысоким, ей по пояс, перилам.
– Боги, – только и смогла она выдохнуть.
Она как-то не придала значения, что они шли все время вверх по лестницам, а теперь до нее дошло – это же самая крыша дворца! А под ногами у нее отвесный обрыв. А внизу – еще сады. А это самая высокая точка, наверное. Перед ней под темнеющим небом лежал Первогород – безумный лабиринт перепутанных улочек, который затягивали синие сумерки. Мерцали огоньки – много огоньков, как звезд в небе. А вдалеке – черное зеркало проливов, а за ними – другие озерца огней. Другие города, деревни. Странные созвездия, слабо мерцающие в синей дали.
– И это все ваше, – прошептала Колючка.
– Все – и ничего.
Что-то ей почудилось знакомое в том, как Виалина сжала зубы и выставила вперед подбородок – ну точно, такое выражение лица она часто видела в материном зеркале. Видать, Императрица тоже навострилась делать хорошую мину при плохой игре…
– Это ж тяжело, наверное, всем этим править… – сказала она наконец.
Виалина немного поникла:
– Да. Непросто…
– Императрица, я в политике не очень-то соображаю.
И Колючка присела на краешек скамьи, искренне надеясь, что это не выглядит неуважительно. Вообще, она как-то не умела правильно и красиво сидеть. И вообще, она больше к веслу привыкла, вот за ним удобно сидеть!
– Я вообще не очень-то во всем этом понимаю. Вы бы лучше с отцом Ярви…
– Я не хочу говорить о политике.
Колючка насторожилась: ну и что теперь?
– Ну тогда…
– Ты женщина.
Виалина подалась вперед, сцепив руки на коленях и пристально глядя Колючке в лицо. Она сидела так близко. И выглядела такой беззащитной. Так близко Колючка ни с кем не сидела. И о таком не разговаривала. И уж тем более с императрицей.
– Ну, так мать мне твердит… – пробормотала она. – Тут у нас мнения расходятся.
– Ты дерешься с мужчинами.
– Да.
– И побеждаешь их.
– Ну, время от времени…
– Сумаэль сказала, что ты одна можешь троих победить! Команда твоего корабля уважает тебя. Я это видела. По их лицам. Они тебя боятся!
– Насчет уважения не знаю. Боятся – а вот это возможно. Но, сиятельная…
– Виалина. Я никогда не видела, чтобы женщина сражалась так, как ты. Я могу научиться тоже? – И прежде чем Колючка успела ответить, Императрица схватила ее за плечо и крепко сжала пальцы. Глаза ее широко раскрылись. – Великий Боже, да ты словно из дерева! Какая же ты сильная!
И она отпустила ее плечо и положила руку на скамью, и Колючка облегченно вздохнула и посмотрела на темную ладошку на светлом мраморе.
– А я – нет. Я слабая.
– Ну, здорового мужика голой силой не одолеешь, – пробормотала Колючка.
Императрица быстро покосилась на нее, белки глаз казались очень светлыми – это из-за того, что веки накрашены. Пламя факелов отражалось в ее зрачках.
– А чем его можно одолеть?
– Нужно быстрей двигаться, быстрей бить, нужно быть выносливой и быстро соображать, а еще надо не защищаться, а нападать, при любом удобном случае нападать. И драться надо не по-честному, а бессовестно, безжалостно, ни в чем не сомневаясь!
Слова Скифр. Колючка только сейчас поняла, что она не только их наизусть выучила, но полностью их усвоила. Выучила урок, который хотела ей преподать старуха.
– В общем, так меня учили.
Виалина щелкнула пальцами:
– Вот почему я за тобой и послала. Я хочу научиться побеждать. Хочу узнать, как одолеть сильного мужчину. Не в поединке на мечах, но… принципы-то те же! – И Виалина оперлась подбородком о сложенные руки – совсем по-девчачьи, надо же, а ведь она – правительница полумира. – Мой дядя хочет видеть меня в носовой фигуре своего корабля. И даже это кажется ему слишком важной ролью. Потому что носовая фигура – она же на носу корабля!
– А на наших еще на корме есть фигура.
– Вот. На корме его больше устраивает. Чтобы я сидела на троне и улыбалась, а он бы принимал все решения. Но я не желаю быть его марионеткой!
И она сжала кулак и стукнула по столу – да так, что на серебряном блюде подпрыгнул и зазвенел крошечный фруктовый ножик.
– Не желаю, слышишь?
– Ну да, слышу. Но… какая разница?
– Никакой. Мне нужно, чтобы мой дядя стал с этим считаться.
И Императрица устремила в глубь темнеющих садов гневный взгляд.
– Сегодня я снова спорила с ним в совете. Отказалась делать то, что он говорит. Ты бы видела его лицо. Он выглядел так, словно бы я его ножом ударила!
– Пока не ударите – не узнаете, как он будет выглядеть.
– Великий Боже, а я бы хотела его ударить! – усмехнулась Виалина. – Уверена, из тебя-то никто не посмеет сделать марионетку! Смотри, какая ты… – И лицо у нее вдруг сделалось такое… в общем, на Колючку редко когда так глядели. С восхищением! – Ты же… ты же…
– Некрасивая? – пробормотала Колючка.
– Нет!
– Верзила?
– Нет. В смысле, да, ты высокая, но самое главное… ты… ты свободная!
– Свободная? – и Колючка недоверчиво отфыркнулась.
– Разве нет?
– Я дала клятву служения отцу Ярви. Выполнять все его приказы. Чтобы искупить… в общем, искупить вину.
– А что ты сделала?
Колючка сглотнула.
– Я убила парня. Эдвал его звали, и он не заслуживал смерти, вот. Но я… в общем, убила я его.
Виалина, конечно, была просто человек – ну, так Сумаэль сказала. Несмотря на свою нарядную одежду и этот дворец. А может, и благодаря им… в общем, что-то в ней такое было… что-то такое, что развязало наконец язык.
– Короче, они это… камнями меня хотели за это раздавить, а отец Ярви меня спас. Не знаю, почему, но спас. А Скифр научила драться.
И Колючка улыбнулась, пощупав выбритую половину головы. Надо же, она тогда думала, что она такая сильная! А вышло-то, что на самом-то деле она былая слабее слабого…
– Вот… А на Запретной мы дрались с коневодами. И я там их несколько человек убила, не знаю, сколько. А потом блевала. А еще мы дрались на рынке, с одними мужиками, мы с Брандом, в общем, дрались. Не знаю, мож, я и там кого убила. Не знаю. Но убить хотела. Я ведь разозлилась, сильно так, из-за этих бус… В общем…
И тут она осеклась, сообразив, что рассказала гораздо больше, чем должна была.
– Бус?.. – удивилась Виалина и наморщила накрашенную черным переносицу.
Колючка прочистила горло:
– Неважно, короче.
– Наверное, быть свободной – это опасно, – заметила Императрица.
– Ага.
– Наверное, мы просто смотрим на других и хотим того, чего у нас нет.
– Ага.
– А на самом деле, у нас у всех есть свои слабости.
– Ага.
– Но ты все равно дерешься с мужчинами и побеждаешь. Несмотря на слабости.
Колючка вздохнула:
– Ну разве что в драке.
Виалина принялась загибать пальчики:
– Так. Значит, бить быстро, быть умной, нападать, а не защищаться, драться бессовестно, бесчестно и безжалостно.
Колючка показала пустые ладони:
– Благодаря этому я получила все, что имею.
Императрица рассмеялась. Громко – а ведь она совсем невеликого росточка. Весело так рассмеялась, широко раскрывая рот.
– Ты мне нравишься, Колючка Бату!
– Вас таких немного, предупреждаю. Иногда мне кажется, что скоро вас таких и вовсе не останется…
И Колючка вытащила шкатулку и протянула ее Виалине:
– Отец Ярви просил вам это передать.
– Я ведь сказала – я не могу это принять.
– А он сказал мне все равно передать это вам.
Колючка закусила губу и осторожно приподняла крышку. И из шкатулки пролился бледный свет, нездешний и завораживающе прекрасный в подступающей темноте. Острые грани эльфьего браслета сверкали, подобно лезвиям кинжалов, переливался полированный металл, взблескивая в свете ламп, в круглом окошке перетекали один в другой, уходя на невозможную глубину, черные круги… Реликвия из другого мира. Мира, погибшего тысячелетия назад. Вещь, рядом с которой неисчислимые сокровища дворца казались дешевыми побрякушками.
Колючка попыталась говорить мягко – как настоящий дипломат. Дипломаты умеют убеждать. Но голос прозвучал даже грубее обычного:
– Отец Ярви – хороший человек. Хитрый, да. Вам нужно с ним поговорить.
– Я и поговорила.
И Виалина оторвала взгляд от браслета и посмотрела в глаза Колючке.
– А ты – будь осторожной. Отец Ярви похож на моего дядю. Такие люди преподносят дары только в том случае, если ждут чего-то взамен.
И она захлопнула шкатулку и взяла ее у Колючки.
– Но я приму это, если ты этого так хочешь. Передай отцу Ярви мою благодарность. Но скажи, что более я ничего не могу для него сделать.
– Я передам.
Колючка оглядела погрузившийся в темноту сад, пытаясь подыскать какие-нибудь подходящие слова, и вдруг заметила: а ведь стражи у фонтана больше нет. Только тени густеют. Все стражники ушли! Они с Императрицей совсем одни остались.
– А что случилось со стражей?
– Действительно, странно, – проговорила Виалина. – А! Вот они идут!
Колючка прищурилась и разглядела шестерых. Они поднимались по лестнице в дальнем конце сада. Шесть имперских гвардейцев в полном доспехе, вооруженных до зубов. Они быстро, звеня бронями, шли к беседке, сталь взблескивала в оранжевом свете факелов. За ними шел еще один человек. Человек в золоченом доспехе, с легкой сединой в волосах – и очень приветливой улыбкой на очень красивом лице.
Герцог Микедас. Заметив их, он весело помахал им.
А у Колючки аж живот свело от нехорошего предчувствия. Она быстро протянула руку к серебряному блюду и прихватила фруктовый ножичек. Так себе оружие, но лучше такое, чем ничего.
Она встала, когда солдаты обогнули фонтан и прошли между двух статуй. Почувствовала, что Виалина тоже встала. Солдаты рассредоточились. Порыв ветра растревожил угли, и в отблеске пламени Колючка увидела лицо одного из них. И узнала его – это был ванстерец, с которым она дралась на рынке. Морда вся в порезах и синяках. А в руке – тяжелый топор.
Герцог Микедас отвесил низкий поклон, но губы его насмешливо кривились, а солдаты его и вовсе не стали кланяться. Виалина заговорила на своем родном языке, герцог ответил, лениво махнув рукой в сторону Колючки.
– Ваша милость, – процедила она сквозь зубы. – Какая честь.
– Прошу прощения, – сказал он на общем языке. – Я как раз говорил нашей сиятельной Императрице, что я просто не мог упустить такой случай! Вы – во дворце! Более того – вы вдвоем, и никого вокруг! Поистине подарок судьбы!
– Что это значит? – резко спросила Виалина.
Герцог заломил бровь:
– Эти смутьяны с севера добрались и до Первогорода! Варвары из Гутланда, или как их там. Хотели втянуть нас в свои грязные делишки! Попытались вбить клин между нами и нашим верным союзником, Верховным королем, который принял веру в Единого Бога всем сердцем! Но у них ничего не вышло!
И он сурово покачал головой.
– И тогда… тогда они подослали во дворец убийцу! Представляете? Убийцу под противоестественной личиной! Они воспользовались неопытностью и наивностью моей дурочки-племянницы, такая жалость…
– И эта убийца – я, что ли? – прорычала Колючка.
– О да! Демона в женском обличье! Хотя, конечно, насчет женского обличья я погорячился, ты слишком… мгм… мускулиста… на мой вкус. Постой-ка! Ты же хотела поединка с двумя моими гвардейцами?
Микедас ухмыльнулся, и солдаты его, все как один, подались вперед. Сталь блеснула в свете факелов.
– Как насчет шестерых, а, цыпа?
Никогда не показывай свою полную силу, пусть тебя считают слабей, чем ты есть. Колючка отшатнулась, сгорбилась – ни дать ни взять испуганная девчонка. На самом деле на нее снизошло странное спокойствие. Словно бы не Последняя дверь раскрылась у самых ног. Она словно бы смотрела на себя со стороны и быстро прикидывала расстояние, приглядывалась к земле и ступеням, статуям, факелам, столу, колоннам – и отвесному обрыву за спиной.
– Негоже Императрице пренебрегать собственной безопасностью! – осуждающе покачал головой герцог. – Но не изволь беспокоиться, дражайшая племянница, я за тебя отомщу!
– Но… почему? – прошептала Виалина.
Колючка чувствовала ее страх – отлично, очень хорошо. Две слабые, испуганные, беспомощные девицы. Она держала фруктовый ножик за спиной. Крепко сжав пальцы. Для воина любой предмет – оружие.
Герцог свирепо ощерился:
– Потому что ты как заноза в заднице. Нам же нравятся девушки с характером, правда? – И он выпятил нижнюю губу и расстроенно покачал головой. – Но всему есть предел. Именно. Всему есть предел.
Отец Колючки всегда говорил: «Хочешь убить – убивай, а не треплись об этом». К счастью, убийца из герцога был неважный – он все трепался, и хвастался, и наслаждался своей властью. А Колючка в это время приглядывалась к врагу, вычисляя, когда и как нанести первый удар.
Герцог, судя по всему, особой опасности не представляет. При нем меч и кинжал, но он их, скорее всего, никогда не вынимал из ножен. А вот остальные… остальные свое дело знают туго. Мечи наголо, щиты, и хорошие причем, наготове, на поясах хорошие кинжалы. И броня тоже неплохая: чешуйки так и блестят в сумеречном свете. А вот горло не закрыто. И локти изнутри не закрыты. И колени сзади. Вот туда и надо бить.
Она одна. Против семерых. Ей стоило большого труда не расхохотаться. Ну это же смешно. Одной против семерых невозможно выстоять. Но приходится довольствоваться тем, что есть, увы.
– Теофора никогда не делала то, что велено, – продолжал счастливо трепаться герцог, – но старую клячу уж поздно было учить ходить под седлом. Я искренне надеялся, что семнадцатилетнюю императрицу я смогу водить под уздцы… – тут он вздохнул. – Но некоторые пони просто не выносят уздечки. Они лягаются, кусаются и сбрасывают всадника! Лучше уж пустить их под нож, чем упасть на полном скаку. Трон унаследует твоя кузина Аста. – И он показал ровные зубы в улыбке. – Ей всего четыре года. Вот из этой женщины можно вылепить все, что угодно!
В конце концов ему наскучили собственные излияния, и он лениво махнул двум своим людям:
– Давайте, кончайте с ними.
Колючка смотрела, как они приближаются. Один – здоровый, с переломанным, и явно не однажды, носом. Второй – рябой, на губах равнодушная такая улыбочка. Мечи не в ножнах, но и не подняты – а они уже на первой ступеньке. Впрочем, им можно простить некоторую самоуверенность. Но они настолько самоуверенны, что даже не ожидают, что она окажет им сопротивление.
А она окажет.
– Осторожней, ваша милость, – сказал ванстерец. – Она опасна.
– Я тебя умоляю, – фыркнул герцог. – Это всего лишь девка. Я слышал, что вы, северяне, отличаетесь невероятным боевым духом и…
Мудрый ждет удобного момента, любил повторять отец Ярви. И никогда его не упускает. Носатый здоровяк поднялся еще на ступеньку и заморгал – свет факелов в беседке слепил его. Потом на его лице появилось выражение легкого удивления. Потому что Колючка подскочила к нему и вспорола горло фруктовым ножом.
Причем вспорола так, что кровь фонтаном забрызгала рябого, и тот вздрогнул и отшатнулся. Его замешательство длилось всего мгновение – но вполне достаточно для того, чтобы выхватить кинжал носатого из ножен на поясе. Тот еще пятился, когда она всадила его рябому под шлем – в тень над ключицей. Прямо по рукоять.
Колючка уперла сапог ему в грудь, рябой хрипло застонал. Она отпихнула его, сбрасывая с первой ступеньки. Тело обрушилось на двоих, шедших следом. Она подхватила его меч, обрезав ладонь о лезвие – но выдрала клинок из слабеющей руки и перехватила окровавленными пальцами за крестовину – как кинжал. Взвизнула, ударила, лезвие скрипнуло по краю щита и вонзилось следующему солдату под челюсть, пробило им насквозь голову и сшибло шлем.
Он рухнул с воплем, меж цапающих пальцев пузырилась кровь – и упал прямо на герцога, который ахнул и отпихнул его в кусты. И уставился на темные капли на роскошной нагрудной пластине так, словно ему только что нанесли личное оскорбление.
Носатый, пошатываясь, отступал – и выглядел еще более удивленным. Он все пытался сомкнуть края раны на горле, но вся левая половина тела уже вымокла от крови. Колючка решила, что этого уже можно сбросить со счетов.
Так, она уделала троих – благодаря чистой удаче. Но у нее было преимущество неожиданного нападения – а теперь оно все вышло. Итак, все по-прежнему не радужно – одна против четверых.
– Черт, черт, черт! – заорал герцог, вытирая руки о свой запачканный кровью плащ. – Да убейте же их, черт вас задери!
Колючка попятилась, прячась за колонну слева как за щит, быстро переводя взгляд с одного врага на другого, – а они подступали, щиты, мечи и топоры наготове, в свете факелов холодная сталь и холодные глаза взблескивали красным. Она слышала, как за спиной поскуливает Виалина.
– Бранд! – заорала она на пределе легких. – Бранд!

Ярость

А Бранд сидел и таращился на кувшин с водой и кубки, которые наверняка выставили на стол для гостей. Но трогать ничего не решался, хотя пить хотелось до смерти.
Может, это все для знатных гостей, не таких замухрышек, как он?
Он повел плечами, пытаясь отлепить рубашку от тела. Боги, как же здесь жарко и душно, особенно ночью. И он подошел к окну, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Лицо погладил теплый ветерок. Эх, почувствовать бы сейчас на лице соленый ветер Торлбю…
Интересно, что там сейчас Рин поделывает? И он поднял глаза к вечернему небу и помолился Отцу Миру о ее благополучии. Он так хотел стать воином, найти себе команду, обзавестись новой семьей, что забыл о своей настоящей семье. Да уж, вот он, мужчина, на которого можно положиться. Провалю любое дело, недорого. И он тяжело вздохнул.
И тут ему что-то послышалось. Словно бы кто-то позвал его по имени. Сначала подумал – помстилось, а потом – нет, точно, кто-то зовет! И голос, похоже, Колючкин! А они ж с ней в ссоре, так если зовет – значит, не без причины!
И он распахнул дверь – стражу позвать.
Но стражи не было. Коридор пуст. В конце – лестница. На лестнице темно. Ему послышалось что-то такое – дерутся, что ли, где? И на сердце разом стало неспокойно. Точно: лязг стали, крики – и снова кто-то выкрикнул его имя.
И он побежал.

* * * 

Колючка схватила серебряное блюдо, фрукты разлетелись в стороны. Завизжала, пульнула его в ванстерца, но тот пригнулся, держа наготове здоровенный топор, и отступил в сторону – и блюдо отлетело от его плеча и укатилось в кусты.
На ветках бились и кричали растревоженные птички – бедные, беспомощные птички. И она – такая же беспомощная, зажатая между колоннами этой беседки, прямо как в клетке! А рядом с ванстерцем стояли еще двое – один высокий и поджарый, с хорошим таким замахом, с какого хошь расстояния достанет, а второй – крепыш-коротышка с толстой шеей. Герцог топтался у них за спиной, тыкая в сторону Колючки кинжалом и хрипло что-то выкрикивая. Может, он и умен, но вот только слишком привык, что все выходит по его.
– Ну что, нравится тебе по кровавым лужам шлепать? А, старый пердун?
И она выдрала из скобы факел, не обращая внимания на сыплющиеся на руку обжигающие искры.
Толстошеий бросился на нее, и она отбила его меч своим, сталь зазвенела, ударила, из его щита полетели щепки, отступила, пытаясь выгадать время, авось что-нибудь придумается, поскользнулась на рассыпавшихся фруктах и едва не упала на стол. Ее рубанули по ноге мечом – над коленом, левое бедро. Она заорала, поперхнулась криком – высокий выдернул клинок, готовясь нанести последний удар.
В бою тебя ранят, и даже если сильно – не снижай темп, не спотыкайся, не сомневайся. И она ткнула в высокого факелом, и он вовремя поднял щит и попятился вниз по ступеням, а красные уголья высыпались ему на спину, полетел пепел.
Она успела пригнуться, хотя не видела, как замахнулся толстошеий, меч просвистел мимо и врезался в ближайшую колонну, полетела мраморная крошка, тени задергались, мельтеша, уворачиваясь. Колючка ударила, но раненая нога не держала, и меч отскочил от латного оплечья и задержал его лишь на мгновение.
И она видела, как течет ее кровь, такая темная в свете факелов, и дорожка из брызг и капель тянется к самому острию клинка высокого. И она видела перекошенное от ярости лицо герцога. И она услышала, как что-то кричит, перегнувшись через перила, Императрица. Наверное, зовет на помощь, вот только помощь не шла. Толстошеий поставил правую ногу на верхнюю ступеньку, следил за ней, не отрывая холодного взгляда, поверх щита. Высокий пытался отряхнуть угли с загоревшегося плаща.
Драться. Надо драться, пока из нее не вытекла вся кровь. Надо нападать. Причем прямо сейчас.
Она отлепила себя от стола, толстошеий ударил и отпрыгнул вниз по лестнице, перескочив через мертвое тело. Раненая нога не выдержала веса тела, подвернулась, но она знала, что так будет. Упала, перекатилась, не попав под удар меча высокого, а тот бил хорошо, наотмашь, рассеченный клинком воздух взъерошил ей волосы. Она поднялась, опираясь на здоровую ногу, и полоснула его, отступая.
Попала она высокому под колено, тот рыкнул, попытался развернуться и упал на четвереньки прямо ей под ноги. Она завела руки за спину, высоко подняла меч и с размаху ударила его по шлему. Ударила с такой силой, что чуть рука из сустава не вылетела, а зубы щелкнули. Клинок раскололся, осколки полетели во все стороны. Вмятина на шлеме тоже вышла приличная, высокий задергался, судорожно задрыгал ногой, разевая рот в беззвучном крике.
Привалило тебе много удачи в бою, сказал бы Одда, потому что ванстерец решил рубануть ее топором и промахнулся буквально на волосок, тяжелое лезвие вырубило здоровенный кусок мрамора. Колючка отпихнула его факелом, ветерок подхватил последние искры. Нога пульсировала болью и не держала. Вообще.
Толстошеий осторожно наступал, прикрываясь щитом. На все найдется свой способ, говорил отец Ярви, но Колючка не могла его отыскать. Слишком тяжелая рана. И их слишком много. Она крепче сжала рукоять сломанного меча, оскалилась – чтоб враг ничего не понял. Она храбрая и сильная и ничего не боится. Пахло цветами. Цветами и кровью.
– Вам смерть пришла, – прошептала она.
Виалина взвизгнула, когда она прыгнула между колоннами – прямо на спину коротышке, прихватила его за бычью шею, вцепившись в запястье руки, которой он держал меч. Он попытался скинуть ее, щит заходил ходуном – и коротышка раскрылся. Колючка пихнула его, левая нога подвернулась, стрельнула болью, но она ухватилась за его кольчугу и подтянулась вверх, зарычала и всадила сломанный меч ему под подобородок. Он плюнул кровью, Императрица завизжала, когда они вдвоем рухнули на нее.
Колючка откатилась как раз вовремя – мимо просвистел тяжелый топор ванстерца и врезался глубоко в грудь толстошеему, рассекая кольчугу. Колючка из последних сил поползла, потянулась к топору – выдрать, забрать себе. Дыхание обжигало горло, грудь ходила ходуном.
– Бранд! – хрипло крикнула она.
Она услышала за спиной шаги, отшатнулась в сторону, увидела, как сверкнуло железо. Герцог ударил ее в щеку, голова дернулась, но это был какой-то слабый удар, она почти не пошатнулась.
Колючка вцепилась в его золоченую нагрудную пластину.
– И это все, на что ты… – прошипела она, но слова утонули в крови, кровь потекла по подбородку.
Что-то у нее во рту застряло. Холодное, твердое, на языке лежит. И тут она поняла – он ударил ее кинжалом. И кинжал теперь торчит из щеки, а лезвие у нее во рту, и он еще держится за рукоять.
Они смотрели друг на друга в темноте, и оба, похоже, поверить не могли, что так получилось. И что она все еще стоит на ногах. И тут в отсветах факельного пламени она увидела, как в глазах его поднялась холодная злость.
Клинок задвигался у нее во рту – вытащить пытается, и она прихватила его зубами, наподдала герцогу коленом в бок раненой ногой, вывернула голову, выворачивая окровавленную рукоятку кинжала из обмякшей руки. И неуклюже отпихнула его в сторону, пошатнулась. Ванстерец снова ударил топором, задел плечо и снес кучу листьев с куста. Она, прихрамывая, пятилась к фонтану.
У всех есть план – но это до того, как начнешь истекать кровью. Она истекала кровью. Горячая кровь текла по ноге, по лицу. Липкая кровь. И планов больше не было. Она харкнула, полетели кровавые брызги.
Ухватилась за рукоять и вытащила кинжал из лица. Почти без усилий. Может, с зубом каким вытащила, ну и ладно. Боги, как голова-то кружится. Нога больше не саднила, просто занемела. Занемела, а еще было мокро и колено дрожало. Дрожало так, что шлепало о вымоченные в крови штаны.
Как в сон-то клонит…
Она потрясла головой, пытаясь вытряхнуть муть, но стало только хуже – сад остался размытым, да еще и закачался из стороны в сторону.
Герцог Микедас вытащил меч и оттаскивал труп толстошеего, чтобы добраться до Императрицы.
Колючка покачала в руке кинжал – тяжелый какой. Словно к нему наковальня привешена. Пламя факелов плясало, дергалось и искрилось.
– Ну же, – просипела она, но язык распух, и слова не пролезали через него.
Ванстерец с улыбкой загонял ее к фонтану – прочь от беседки.
Она оступилась, ухватилась за что-то, ноги подогнулись, но она не упала.
Она стояла на коленях в воде, в темноте плескались рыбы.
Виалина снова завизжала. Голос уже охрип у нее от такого крика…
Ванстерец замахнулся топором, на лезвии вспыхнул свет, перед глазами Колючки поползли оранжевые пятна.
Императрица сказала – не вставай на колени, но она не может подняться.
Она слушала свое дыхание – громкое, трудное.
Плохо дело.
Боги, как же она устала.
– Бранд, – прохрипела она.

* * * 

Он бежал вверх по лестнице.
Вот он, сад, там темно, между цветущих деревьев вьется мощенная белым камнем дорожка, статуи, статуи, статуи, в тени деревьев лежат мертвые люди, лежат вокруг залитого светом факелов фонтана…
А в фонтане стояла на коленях Колючка, держась за мокрых каменных змей, а в другой руке держала кинжал. А лицо у нее было все как в красных лохмотьях, облипшая одежда порвана, а вода вокруг – розовая от крови.
А над ней стоял человек с топором. Ванстерец с рынка.
Бранд зафырчал, как закипающий чайник. Никогда он не издавал подобного звука и не слышал такого.
И он припустил вниз по дорожке, как разъяренный бык, и ванстерец повернулся к нему, с удивленным таким видом, а Бранд врезался в него с разбегу, сбил с ног, подобно тому, как северный ветер срывает с дерева лист, и, протащив несколько шагов, впечатал в статую.
Удар вышел такой силы, что не только статуя – мир закачался. У Бранда аж зубы щелкнули. Статуя, кстати, не выдержала и переломилась пополам, верхняя часть туловища рухнула и разлетелась в пыль и осколки.
Бранд бы расслышал прерывистый стон ванстерца, но в висках его стучала кровь, подобно штормовой волне Матери Моря, кровь билась, слепила, оглушала. Он обхватил ванстерца за голову и ударил о мраморный пьедестал, раз, два, три, четыре, мраморная крошка летела во все стороны, а череп раскололся, разошелся и треснул, и тогда Бранд сбросил изуродованные останки на дорожку.
Колючка сидела, прислонясь к каменным змеям фонтана, и лицо у нее было очень нехорошего цвета, бледное, как воск, и все в кровавых потеках, и кровь текла и текла из разорванных щек, и изо рта, и с подбородка, темными такими струями.
– Ни с места! – заверещал кто-то.
Какой-то мужик в золоченом нагруднике, с мокрым от испарины лицом. Он держал Императрицу Виалину за шею, приставив к горлу усыпанный драгоценными камнями меч – слишком длинный, таким горло не перережешь.
– Я герцог Микедас! – проорал он, прикрываясь именем, словно щитом.
Но имя – это всего лишь имя. Бранд свирепо оскалился и шагнул вперед. И зарычал, как готовящийся извергнуть пламя дракон. И отпихнул валяющийся поперек дорожки труп.
Герцог быстренько отвел меч от горла Виалины и, дрожа, наставил его на Бранда:
– Предупреждаю, ни с мес…
Императрица перехватила его руку и впилась в нее зубами. Микедас заорал, она вывернулась. Он поднял меч, но Бранд уже налетал на него – и снова фырчал, как чайник, длинно, сипло, булькал, пищал, орал, и было ему не до благих дел и не до стояния в свете. Он просто хотел разорвать этого мужика на части собственными руками.
Меч задел ему голову, отскочил от плеча. Может, порезал, может, нет, Бранду было все равно. Он облапил герцога медвежьей хваткой. Микедас худобой не отличался, но Бранд когда-то держал на своих плечах вес целого корабля. И он поднял герцога Микедаса в воздух, словно соломинку.
Четыре шага вперед он сделал, четыре тяжких шага через темный луг, и он поднимал герцога все выше и выше.
– Да как ты сме… – пискнул тот, и Бранд швырнул его на перила.
Тот на мгновение повис на них, сверкая золоченым доспехом на фоне темного неба, с очень удивленным лицом. Рука его все еще сжимала меч. А потом вопль его превратился в булькающий кашель – и герцог сорвался и упал в темноту.
– Боже правый, – ахнула Виалина.
Откуда-то снизу донесся удар и хруст – ее дядюшка долетел до земли. Потом что-то зазвенело.
А потом все стихло.

Долги и обещания

Колючка открыла глаза. Темно.
Это темнота за Последней дверью?
Она попыталась пошевелиться и застонала от боли.
Разве после смерти боль не отпускает?
Она ощупала повязки на лице – ну да, точно, ее же герцог Микедас пырнул кинжалом в лицо, лезвие прошло через рот. Колючка застонала – горло пересохло, как старая кость.
И она покосилась в сторону яркой щелки, из которой струился свет, отодвинула одеяла и медленно-медленно опустила вниз ноги. Все тело ломило – еще бы, она вся в синяках, ссадинах, да и затекло все. Она снова застонала, попытавшись перенести вес на левую ногу, огненная боль пронзила бедро, поползла вверх по спине, вниз к колену.
И Колючка похромала, подволакивая ногу, опираясь на стену, слабая, как новорожденный жеребенок, делающий первые неуверенные шаги. Боги, как же нога болит! Но тут она поморщилась, и – о боги, а лицо-то как болит, а когда она пискнула от боли в лице, боги мои, а грудь-то, грудь, и из груди боль закарабкалась к горлу, к глазам, и из глаз полились слезы, и она добралась таки до этой полосы света, а это была щель под закрытой дверью, и слабо толкнула ее. И дверь открылась.
И она пошаркала вперед, прикрывая одной ладонью глаза, потому что слепило, словно она смотрела на солнце в зените, а ведь это всего лишь горела одинокая свечка. Толстая такая свечка, а в воск воткнуты длинные шпильки с драгоценными навершиями. И она увидела осыпающуюся штукатурку, и длинные тени от разбросанных одежд, и темные складки на смятой постели…
И замерла на месте. Это была темная, голая мускулистая спина. И она услышала постанывание, и медленный вздох, и голос мужчины и женщины, и белую руку на темной спине, длинную, усохшую руку с обрубком большого пальца.
– Ой, – просипела она, не в силах оторвать изумленного взгляда, и женщина резко подняла голову.
На лицо упали темные волосы, и на губе у нее был шрам, и в маленькой выемке виднелись белые зубы. Сумаэль. А под ней – отец Ярви.
– Ой.
Колючка не могла двинуться с места, ни вперед, ни назад, и просто уставилась в пол, сама не своя от боли и стыда, пытаясь сглотнуть, но, похоже, в пылающем болючем рту слюны не будет уже никогда.
– Ты очнулась.
И отец Ярви поднялся с кровати и полез в штаны.
Ей очень хотелось сказать: «А не верится», но получилось лишь все то же «ой».
– Марш обратно в постель, пока рана на ноге не открылась.
И служитель обнял ее одной рукой и осторожно повел обратно к темному дверному проему, а она подпрыгивала и шаркала.
На пороге Колючка не выдержала и обернулась: Сумаэль, совершенно голая, потягивалась в постели. Как будто ничего не случилось. И искоса поглядывала на нее прищуренными глазами.
– Болит? – спросил отец Ярви, опуская ее на кровать.
– Угу, – простонала она.
В чаше заплескалась вода, послышался звон ложки – Служитель что-то размешивал.
– Выпей это.
На вкус это было ужасно, и разодранный рот, распухший язык и сухое горло разом вспыхнули от этого пойла, но она все равно проглотила его. И обнаружила, что теперь может говорить.
– Я думала, – просипела она, закидывая ноги обратно на кровать и проверяя повязки на бедре, – ты… клятву принес.
– Я принес слишком много клятв. Приходится нарушать одну, чтобы исполнить другую.
– И кто решает, какие исполнять?
– Я держусь первой.
И он сжал пальцы на здоровой руке в кулак:
– Отомстить убийцам моего отца.
Ее одолевал сон.
– Я думала… ты это… уже сделал… давным-давно…
– Некоторым – да. Но не всем.
И отец Ярви укрыл ее одеялами.
– Спи, Колючка.
И она закрыла глаза и провалилась в сон.

* * * 

– Не вставай.
– Сиятельная…
– Господи ты боже мой, сколько раз повторять? Виалина!
Всего-то пара царапин на лице у Императрицы – словно она не разминулась со смертью буквально пару дней назад.
– Я должна… – Колючка поморщилась, пытаясь сесть, но Виалина положила ей руку на плечо и мягко, но твердо уложила ее обратно в кровать.
– Не вставай. Считай это имперским указом.
Колючка для разнообразия решила не сопротивляться.
– Раны тяжелые?
Она хотела было ответить, что нет, но ложь вышла бы неубедительной. Поэтому Колючка пожала плечами, хотя даже это движение причиняло боль.
– Отец Ярви говорит, что я поправлюсь.
Императрица смотрела так, словно это ее ранили. Ладонь ее все еще лежала на плече у Колючки.
– У тебя шрамы останутся.
– Какой воин без шрамов?
– Ты спасла мне жизнь.
– Они бы меня первой убили.
– Тогда ты спасла и себя, и меня.
– Бранд тоже в этом поучаствовал. Мне так сказали…
– И я поблагодарила его. А тебя – еще нет.
Тут Виалина сделала глубокий вдох.
– Я разорвала союз с Верховным королем. Отправила весть птичьей почтой праматери Вексен. Я написала, что, несмотря на то, что мы молимся одному и тому же Богу, враг Гетланда – это мой враг, а друг Гетланда – мой друг.
Колючка поморгала:
– Это слишком щедрый дар.
– Теперь я могу позволить себе быть щедрой. Мой дядя правил Империей внутри Империи, но без него все это развеялось, как дым на ветру. Я последовала твоему совету. Удар должен быть быстрым и безжалостным. Я избавилась от предателей в совете. И в гвардии.
И лицо у нее сделалось такое, что Колючка порадовалась, что она не враг Виалины.
– Некоторым удалось бежать из города, но мы их отыщем. Им не скрыться от нас.
– Вы станете великой Императрицей, – просипела Колючка.
– Дядя тоже преподал мне урок. Императрица может быть великой, только если ее окружают великие люди.
– У тебя есть Сумаэль, и…
Виалина сжала пальцы у нее на плече, а потом жалобно, искательно заглянула ей в глаза:
– Ты останешься?
– Останусь, я?
– Ну… моей личной телохранительницей, к примеру? У королев на Севере же есть телохранители, разве нет?
– У них есть Избранный Щит, – прошептала Колючка.
– Как твой отец, да. Ты показала себя более чем достойной этого звания!
Вот оно как. Она может стать Избранным Щитом Императрицы Юга. Стоять за плечом женщины, которая правит половиной мира. Колючка нащупала мешочек, который висел у нее на шее. Нащупала там привычные косточки. Как отец бы гордился! Какие песни спели бы об этом в дымных кабаках, и узких домах, и в высоком Зале Богов в Торлбю?
И тут же ее накрыла такая волна тоски по дому, что она едва не задохнулась.
– Я должна вернуться. Я скучаю по серым утесам. По серому морю. Я соскучилась по холоду!
На глазах вдруг выступили слезы, она их сморгнула.
– Я скучаю по матери. И я… я принесла клятву.
– Не все клятвы стоят того, чтоб их держали.
– Ты держишь клятву не ради клятвы, а ради самого себя.
Это ей давным-давно шепнул отец, когда они сидели у огня.
– Что ж мне, пополам разорваться, что ли?
Виалина закусила губу.
– Нет, половина телохранителя мне без надобности! Но я знала, что ты ответишь. Такую, как ты, не удержать, Колючка Бату, даже на золоченой цепи. Возможно, когда-нибудь ты вернешься ко мне по своей воле. А пока… что ж, у меня для тебя есть подарок. Думаю, лишь передав тебе это, смогу я отблагодарить тебя за то, что для меня сделала.
И она вытащила что-то, и на ее лице заиграл бледный свет, и в глазах вспыхнула нездешняя искра, и дыхание Колючки пресеклось. Виалина протягивала ей эльфский браслет – тот самый, что вынесла Скифр из проклятых развалин Строкома, куда не ступала нога человека со времен Сокрушения Божьего. Дар, который «Южный ветер» доставил сюда длинной дорогой вдоль берегов Священной и Запретной. Вещь, которую сама Императрица сочла слишком щедрым даром.
– Это… мне? – И Колючка заерзала на кровати, пытаясь отодвинуться от нездешнего чуда. – Нет! Нет, нет и нет!
– Эта вещь принадлежит мне, и я вправе распоряжаться ей, как хочу. Я хочу подарить ее тебе.
– Я не могу принять ее…
– Императрице Юга не отказывают.
В голосе Виалины зазвенела сталь. И она вздернула подбородок и смерила Колючку таким взглядом, что сразу стало понятно – точно, не отказывают.
– На какой руке будешь носить?
Колючка молча протянула левую, и Виалина надела на нее эльфий браслет и защелкнула его, и свет из крошечного оконца стал ярче и сменился на бело-голубой, и металл совершенной огранки, прямо как у драгоценного камня, заблестел, и под стеклом поплыли, сменяя друг друга, круги. Колючка таращилась на реликвию с благоговейным ужасом. Это ж бесценная штука! И красивая. Несказанно красивая. И теперь она у нее на запястье, таком костистом, некрасивом – ни дать ни взять, бриллиант в куче навоза.
Виалина улыбнулась и наконец-то отпустила ее плечо.
– Тебе идет.

* * * 

Ножницы щелкали над левой половиной Колючкиной головы, и волосы слетали ей на плечо, на перевязанную ногу, на булыжник дворика.
– Помнишь, как я впервые тебя остригла? – спросила Скифр. – Ты выла, как волчонок!
Колючка подхватила срезанную прядку и сдула ее с ладони.
– Человек ко всему привыкает.
– Если старается.
И Скифр отбросила ножницы и смела срезанные волосы.
– И усердно трудится в поте лица своего. До кровавых мозолей.
Колючка провела языком по швам внутри рта – непривычное ощущение, что и говорить. И наклонилась, чтобы сплюнуть розовым.
– С кровью проблем нет, вот ее у меня сколько.
И, поморщившись от боли, вытянула ногу. Эльфий браслет гневно вспыхнул красным, почувствовав ее боль.
– Тренироваться пока будет трудновато.
Скифр сидела, положив одну руку Колючке на плечи, а второй поглаживая щетинку у нее на голове.
– Тренировки закончены, моя голубка.
– Что?
– У меня есть кое-какие дела. Я слишком долго не виделась с сыновьями, дочерьми, внуками. И только конченый дурак станет отрицать, что я исполнила поручение отца Ярви – ты теперь настоящий воин. Смертельно опасный для врага. Точнее сказать, я помогла тебе стать таким воином.
Колючка непонимающе таращилась на Скифр. Сердце вдруг ухнуло в пустоту:
– Ты уезжаешь?
– Ничто не вечно под луной. Но, уезжая, я могу сказать тебе то, что не могла сказать раньше.
И Скифр крепко обняла ее. От нее, как всегда, исходил странный запах.
– У меня было двадцать два ученика, но более всего я горжусь тобой. Никто не трудился так усердно, как ты. Никто так быстро не усваивал уроки. И ты – самая храбрая из тех, кого я обучала.
И она откинулась назад, держа Колючку на расстоянии вытянутых рук:
– Ты доказала, что сильна, духом и телом. Что ты верный товарищ. И умелый боец. Друзья тебя уважают, враги боятся. Ты добилась этого. Добилась сама.
– Но… – пробормотала Колючка, на которую эти комплименты сыпались, как кулачные удары, и голова от них шла кругом, – мне столькому еще нужно научиться…
– Воин постоянно учится. Но самые важные уроки он преподает сам себе. Время тебе самой стать мастером.
И Скифр протянула ей топор, по лезвию которого вились надписи на пяти языках.
– Это тебе.
Колючка, конечно, мечтала, что когда-нибудь и у нее будет такое оружие. Легендарное, о котором впору в песнях петь. А сейчас она неловко приняла его и положила на колени. И посмотрела на блестящее лезвие.
– Для воина любой предмет оружие, – пробормотала она. – Что же я буду без тебя делать?
Скифр наклонилась, близко-близко, и глаза ее заблестели. Она крепко обняла Колючку:
– Да все, что угодно! Все, что хочешь! Не забывай, я владею даром предсказания, и в твоем будущем я прозреваю великие свершения!
Голос ее становился все громче и громче, выше и выше, и она ткнула когтистым пальцем в небо:
– Мы встретимся снова, колючка Бату, по ту сторону Последней двери, если не успеем встретиться по эту, и я буду слушать твои рассказы о великих подвигах и с гордостью думать, что когда-то и я приложила руку к тому, чтобы ты встала вровень с героями!
– Обязательно будешь, – всхлипнула Колючка.
Она ведь презирала эту странную женщину. Ненавидела. Боялась. Проклинала всю дорогу по Священной и Запретной. А теперь вот оказалось, что она ее любит, как родную мать.
– Удачи тебе, моя голубка. А самое главное – будь готова.
Рука Скифр метнулась, подобно змее, но Колючка перехватила ее за запястье, и старуха не сумела отвесить ей привычную пощечину. Колючка крепко держала ее за дрожащую от напряжения руку и смотрела на наставницу.
Скифр широко улыбнулась.
– И запомни: бей первой.

* * * 

Отец Ярви улыбался, снимая повязки.
– Хорошо, очень хорошо.
И он осторожно ощупал едва сросшиеся щеки:
– Все заживает. Ты уже ходишь.
– Шатаюсь, как пьяная.
– Тебе повезло, Колючка. Очень повезло.
– Естественно. Не каждой девушке протыкают обе щеки кинжалом.
– И кто? Герцог королевской крови!
– Да уж, боги улыбнулись мне, я понимаю.
– Он мог бы всадить тебе кинжал в глаз. Или в шею.
И Ярви принялся обтирать ей лицо остро пахнувшей травами тряпицей.
– И потом, разве не лучше получить шрам, чем умереть?
Колючка пощупала языком соленую ямку на месте выбитого зуба. Пока у нее как-то не получалось согласиться с тем, что ей повезло.
– А как шрамы? Скажи мне правду.
– Пройдет время, прежде чем они заживут, но я думаю, что с этим все будет хорошо. Останется звездочка на левой щеке и стрелка на правой. Наверняка, это не просто так. Это какой-то знак от судьбы. Скифр могла бы его истолковать, она в этом деле дока…
Однако Колючке не требовались таланты Скифр, чтобы прозреть свое будущее:
– Я останусь уродиной, да?
– Знавал я людей с увечьями посерьезней твоего.
И отец Ярви многозначительно поводил у нее перед носом искалеченной рукой с единственным пальцем.
– В следующий раз уворачивайся от ножа быстрее.
Она фырнула:
– Легко сказать. Ты когда-нибудь дрался один против семерых?
Он выжал тряпицу над миской, капли окрашивали воду в розовый.
– Я даже одного никогда не мог победить.
– Я видела, как ты выиграл поединок.
Он помолчал. Потом спросил:
– Да? И когда же?
– Когда ты был королем. Я видела, как ты дрался с Кеймдалем на площадке.
Он смотрел на нее растерянно – надо же, ей удалось застать его врасплох!
– А когда ты проиграл, ты потребовал, чтобы он дрался снова, и выставил против него Избранный Щит своей матери. И Хурик протащил Кеймдаля мордой по песку – и ты вышел победителем.
– Воин сражается, – пробормотал Ярви. – Король приказывает.
– Как и служитель.
И он начал прикладывать к ее шрамам что-то жгучее.
– А я вспомнил тебя. Темноволосая девочка. Ты стояла и смотрела.
– Даже тогда ты был хитрым и коварным.
– Жизнь заставила.
– Поездка в Первогород оказалась удачнее, чем все ожидали.
– Благодаря тебе.
И он принялся разматывать бинт.
– Ты сумела сделать то, чего не добился бы ни один дипломат. Империя Юга – теперь наш союзник. Теперь я точно знаю, что поступил правильно, когда не дал раздавить тебя камнями. И ты заслужила награду.
И он постучал пальцем по эльфьему браслету, просвечивавшему сквозь ткань рукава.
– Я бы отдала его обратно, если б сумела расстегнуть.
– Скифр говорит, что его невозможно расстегнуть. Так что носи его с гордостью. Ты заслужила – и его, и многое другое. Я теперь не сын своей матери, но во мне течет ее кровь. Я помню, кому и чем обязан, Колючка. Как помнишь и ты.
– В последние дни мне только и оставалось, что лежать и вспоминать. Вот я Тровенланд, например, вспоминала.
– Еще один союз, на заключение которого никто не надеялся.
– А ты умеешь их добиваться, вопреки всем ожиданиям. Я вот все думала о том человеке, что воду отравил.
– Которого ты убила?
Колючка посмотрела в бледно-голубые глаза служителя и не отвела взгляд:
– Он был из твоих людей?
Отец Ярви не изменился в лице – совершенно. Никак не дал понять, так это или нет. Он спокойно продолжил накладывать повязки, как будто ничего не расслышал.
– Человек большой хитрости и коварства, – продолжила она, – нуждающийся в союзниках, прекрасно осведомленный о вспыльчивости короля Финна… да, такой человек мог подстроить нечто подобное.
Он осторожно заколол повязки булавкой – чтоб не сползли.
– А вспыльчивая девушка, настоящая заноза в жопе, которая ничего не знала и не понимала, могла вполне попасться на такую уловку.
– Такое могло случиться.
– Ну, ты тоже не так уж проста.
И отец Ярви убрал повязки и нож к себе в сумку.
– Но вот что я тебе скажу. Хитрый и коварный человек никогда не раскрывает свои планы. Даже друзьям.
И он похлопал ее по плечу и встал.
– Храни свою ложь как зеницу ока, как семенное зерно – вот что говорила мне моя прежняя наставница. А теперь – отдыхай.
– Отец Ярви?
И он обернулся, черный силуэт четко обрисовался в светлом дверном проеме.
– А если бы я не убила отравителя… кто бы мог выпить эту воду?
Тут повисло молчание. А поскольку Служитель стоял против света, она не могла разглядеть его лицо.
– Некоторые вопросы лучше не задавать, Колючка. Чтобы не узнать ответов.

* * * 

– Ральф собирает команду.
И Бранд поддел носком сапога какую-то невидимую пылинку.
– Есть пара новеньких, но в основном – все те же лица. Колл ждет не дождется, когда можно будет приняться за вторую половину мачты. А Доздувой решил податься в проповедники. Нести слово божие в северные земли. И Фрор тоже поплывет с нами.
Колючка дотронулась пальцем до повязок:
– Теперь меня будут доканывать вопросами про шрам…
– Шрамы приличествуют героям, – заявил Бранд, почесывая длинные отметины у себя на предплечьях. – Они напоминают о подвигах.
– Мда, теперь уж меня точно никто красавицей не назовет…
Повисло неловкое молчание.
– Отец Ярви сказал, что ты убил герцога Микедаса.
Одним мерзавцем меньше, но Бранд вздрогнул, как будто воспоминание причиняло ему боль.
– Его убила слишком твердая почва. Я их просто познакомил.
– Я вижу, ты не слишком гордишься подвигом?
– Нет. Мне кажется, я не особо гожусь для Матери Войны, не то что ты. У меня нет твоей…
– Ярости?
– Храбрости. Гнева во мне довольно. Но мне от этого как-то не по себе.
– Отец Ярви сказал, что это ты принес меня сюда. Сказал, что ты спас мне жизнь.
– Ну… на одной же ж скамье сидим…
– Все равно спасибо.
Он смотрел в пол, кусал губу. А потом все-таки решился и посмотрел на нее.
– Прости меня, пожалуйста. За все. За…
Вот опять! Опять этот беспомощный взгляд! Но ей вовсе не хотелось его обнять. Ей захотелось его стукнуть.
– Прости, в общем.
– Да ничего страшного, – сипло проговорила она. – Жизнь есть жизнь.
– Я бы хотел… чтоб все было по-другому.
– Я тоже.
Она очень устала. Все тело болело. И в душе – тоже все болело. И ей совсем не хотелось подбирать вежливые слова.
– Если тебе кто-то не нравится, ты ж не можешь сделать так, чтоб человек нравился, правда?
– Ну… да, – жалостно пробормотал он.
Вот треснуть его, и вся недолга!
– Но мы ж с тобой бок о бок столько времени. Давай… может, будем друзьями, а?
Она ответила холодным, прямо ледяным голосом. Холодным и острым, как изготовленный к бою клинок. Либо так, либо она сейчас разревется. Нет, только не это.
– Нет, Бранд, не думаю, что у нас получится быть друзьями. Ничего уже не поправишь.
Он совсем сник. Словно ему обидно стало! Наверное, виноватым себя чувствует – и правильно! Пусть ему тоже будет больно! Как ей!
– В общем, смотри.
И он повернулся к ней спиной.
– Я буду ждать. Буду нужен – позови.
Дверь закрылась, и она оскалилась на нее, и тут же разболелось лицо. На глазах выступили слезы, она зло смахнула их рукавом. Это нечестно. Совсем нечестно. Но, как выясняется, в любви, как на поле боя, – нет тут честности, совсем нет.
Однажды она уже позволила себе обмануться. И все, довольно с нее этого одного раза. И того много. Не позволять себе надеяться! А то с этими надеждами – как с сорняками, раз не выполол, и все – они пустили корни! И она дохромала до Ральфа и попросила, чтобы ее посадили за другое весло на пути домой.
В конце концов, он ей кое-чем обязан, разве нет?

Очень странные союзники

– Значит, уезжаешь? – спросила Сумаэль.
Ее тяжелые шаги эхом отдавались в пустом коридоре.
– Через неделю, – отозвался отец Ярви. – Если Священная замерзнет, до дома не доберемся. Махнешь с нами, а? И не говори, что не скучаешь по хрусткому белому снегу!
Она рассмеялась:
– О да! Настанет погожий денек, и я сразу так: эх, ну что такое, сейчас бы замерзнуть до смерти! Останешься у нас, а? Разве тебе не по нраву южное солнце?
– Я слишком бледнокожий для него. Сгораю, а не загораю.
И Ярви горько вздохнул.
– А еще есть клятва, которую нужно сдержать.
Улыбка разом изгладилась с лица Сумаэль.
– Я и не думала, что ты серьезно относишься к клятвам.
– К этой отношусь очень серьезно, – тихо сказал отец Ярви.
– И что же, пойдешь против всего мира, чтобы исполнить ее?
– Надеюсь, до этого не дойдет.
Сумаэль фыркнула:
– Ну ты же знаешь, как оно бывает, с надеждами.
– А то, – пробормотал Бранд.
Ему казалось, что на самом деле ведутся два разговора – один явный, а другой тайный. А поскольку с разговорами у него всегда было не очень, да и тайных смыслов он никогда постигнуть не мог, он больше молчал. Как обычно.
Сумаэль распахнула тяжелые двери, те заскрипели на ржавых петлях. В темноте гулко отдавались их шаги.
– Она там, внизу.
Сводчатый коридор уходил в темноту, стены сплошь покрывал старый мох. Что-то метнулось и убежало у них из-под ног, прочь от мигающего света Брандова факела.
– Просто иди за мной, – велел Ярви.
Бранд устало кивнул:
– А что ж мне еще делать?
Они остановились перед решеткой. В темноте Бранд разглядел чьи-то поблескивающие глаза и подошел поближе, выше поднимая факел.
Мать Скейр, некогда служительница Ванстерланда, затем посол Праматери Вексен, сидела, привалившись к заросшей мхом стене, свесив бритую голову. Длинные татуированные руки безвольно повисли. На одной болтались аж пять эльфьих браслетов – из золота, стекла и полированного металла. Некогда Бранд исполнялся благоговейного ужаса, глядя на них. А теперь – по сравнению с тем, что носила Колючка – они казались дурацкой дешевкой.
– А, отец Ярви! – И Скейр вытянула длинную ногу, зазвенев железом. На голой лодыжке темнело железное кольцо, от которого тянулись цепи. – Пришел позлорадствовать?
– Разве что чуть-чуть. Но разве я виноват? Это же ты вступила в заговор с целью убийства Императрицы Виалины, разве нет?
Мать Скейр зашипела:
– Ничего такого я не делала! Праматерь Вексен отправила меня сюда проследить, чтобы этот надутый пузырь Микедас не наделал дел!
– Ну и как, получилось? – вежливо поинтересовался Ярви.
Мать Скейр красноречивым жестом продемонстрировала им железную цепь. Потом со звоном уронила ее на колени.
– Ты же сам все знаешь. Хороший служитель дает мудрый совет, но правитель все равно поступает так, как ему заблагорассудится. Ты привел этого увальня, чтобы попугать меня?
Голубые глаза матери Скейр остановились на Бранде, и хотя она сидела за решеткой, его пробрал холод.
– Он совсем не страшный.
– Напротив, я привел его, чтобы сделать тебе приятное! А вот та, что способна напугать кого хочешь, маленько поцарапалась – убить семерых дело нелегкое, сама понимаешь. Но она их убила, спасла Императрицу и разрушила все твои планы.
Бранд не стал его поправлять: на самом деле он убил двоих из этих семи. Но он не гордился убийством, и вообще ему казалось, что такими историями не стоит делиться.
– Но она уже поправляется. Возможно, она напугает тебя потом.
Мать Скейр отвела взгляд:
– Мы оба знаем, что никакого потом для меня нет. Надо было убить тебя тогда, в Амвенде.
– Ты хотела размотать мои кишки и оставить в пищу воронам. Я это очень хорошо запомнил, да. Но Гром-гиль-Горм сказал: зачем убивать, если можно продать?
– Это была его первая ошибка. А вторая – когда он тебе поверил.
– Ну, Горм, как и король Атиль, воин, а воины предпочитают действовать, а не размышлять. Вот почему они нуждаются в служителях. Вот почему он так нуждается в твоих советах. Вот почему праматерь Вексен так хотела разлучить вас. Так мне кажется, во всяком случае.
– Теперь уж я ему ничем не смогу помочь, – проговорила мать Скейр. – Ты, праматерь Вексен и герцог Микедас об этом хорошо позаботились.
– Не знаю, не знаю, – заметил Ярви. – Я, к примеру, отплываю вверх по Священной через неделю. Возвращаюсь в море Осколков.
И он выпятил губы и постучал по ним пальцем.
– Как ты думаешь, Бранд, сможем мы захватить пассажира? Завезем его в Вульсгард?
– Почему бы и нет, – пожал плечами Бранд.
Тут Ярви вздернул брови, словно его только что осенила гениальная мысль:
– А что, может, у нас на борту найдется местечко для матери Скейр?
– Нас покинула одна таинственная лысая женщина, – согласился Бранд. – И освободилось место для другой.
Служительница Горма нахмурилась. Ей, конечно, очень хотелось попасть на борт их корабля, но она не хотела подавать виду.
– Не играй со мной, мальчик.
– А я и не умею, – невозмутимо отозвался Бранд. – Детство, знаете ли, слишком рано закончилось. Не успел научиться.
Мать Скейр медленно поднялась во весь свой немалый рост и прошлепала босыми ногами к решетке – насколько цепи пустили. И чуть подалась вперед. Тени бежали по исхудавшему лицу.
– Ты предлагаешь мне жизнь, отец Ярви?
– Поскольку она в моих руках, я думаю, да. Лучшего применения ей, я, по крайней мере, не вижу.
– Угу.
И Мать Скейр заломила бровь:
– Какая замечательная приманка. И никакого крючка внутри, правда?
Ярви тоже наклонился к решетке, так что их лица разделяло не более фута:
– Мне нужны союзники.
– Против Верховного Короля? Каких союзников я могу тебе привести?
– В нашей команде есть ванстерец. Хороший парень. Гребет хорошо. И в щитовом строю хорошо ходит, правда, Бранд?
– Ну да. Гребет хорошо.
Бранд вспомнил, как Фрор пел Песнь Бейла на холме над Запретной.
– И со щитом хорош.
– Я увидел, как он дерется плечом к плечу с людьми Гетланда. И понял, что мы очень похожи, – сказал Ярви. – Мы молимся одним и тем же богам под одним и тем же небом. Мы поем такие же песни на том же языке. И мы одинаково страдаем под ярмом Верховного Короля, и ярмо это все тяжелее.
Мать Скейр оскалилась:
– А ты спишь и видишь, как бы вызволить Ванстерланд из страшного рабства, да?
– Почему бы и нет? Ведь вместе с Ванстерландом я могу освободить и Гетланд! Мне совсем не понравилось ходить в рабском ошейнике, который на меня надела капитан галеры. И мне совсем не нравится быть рабом выжившего из ума, пускающего слюни старикашки в Скегенхаусе.
– Союз между Гетландом и Ванстерландом? – Бранд мрачно покачал головой. – Мы ж воевали со времен, когда еще никакого Верховного Короля не было! С тех пор, как Гетланд стоит! Безумие какое-то.
Ярви повернулся и одарил красноречивым взглядом: мол, чего разболтался?
– Иногда так сразу и не поймешь, где заканчивается безумие и начинаются хитрость с коварством.
– А ведь парень прав.
Мать Скейр вцепилась руками в решетку и повисла на ней, как пьяный на старом друге:
– Нас разделяет вековая вражда, ненависть…
– Нас разделяют мелочные счеты и обычное невежество. Оставь гневные речи воинам, Мать Скейр, нас с тобой ждут другие дела. Праматерь Вексен – вот наш истинный враг. Это она сорвала тебя с места и отправила с рабским поручением. Ей плевать на Ванстерланд, на Гетланд – на всех нас. Ей нужна власть, абсолютная власть – вот и все.
Мать Скейр склонила голову к плечу и сощурила холодные голубые глаза:
– Тебе не победить. Она слишком сильна.
– Герцог Микедас тоже был слишком силен, и посмотри, что с ним сталось – ни власти, ни даже целой черепушки.
Она прищурилась еще сильнее.
– Король Атиль никогда на это не пойдет.
– Я сам разберусь с королем Атилем.
Но она не сдавалась:
– Гром-гиль-Горм никогда на это не пойдет.
– Ты недооцениваешь себя, мать Скейр. Я вот не сомневаюсь в твоих способностях к убеждению.
Глаза ее превратились в ярко-голубые щелки:
– Ну уж с тобой мне здесь не сравниться, отец Ярви.
И вдруг она распахнула глаза и сунула руку сквозь решетки – да так быстро, что Бранд отшатнулся и едва не выронил факел.
– Принимаю твое предложение.
Отец Ярви взял ее за руку, а она с неожиданной силой дернула его к себе:
– Но ты же понимаешь – я ничего не могу обещать.
– Меня теперь не очень интересуют обещания. Если хочешь привлечь кого-то на свою сторону, предложи ему желаемое, а не заставляй клясться.
И Ярви выдернул руку:
– На Священной скоро похолодает – осень. Я припасу теплой одежды.
Потом они вместе шагали через темноту, и отец Ярви положил Бранду руку на плечо:
– Ты молодец.
– Да я ж вообще ничего не сказал!
– Нет, не сказал. Но умный знает, когда нужно молчать, а когда говорить. Ты удивишься, сколько умных людей не в состоянии постичь эту простую вещь.
Сумаэль ждала их у дверей.
– Ну что, получил, что хотел?
Ярви остановился перед ней.
– Я получил все, что хотел, и больше, чем заслужил. И теперь, похоже, время оставить все это и пуститься в путь.
– С судьбой не поспоришь.
– Это точно.
– Ты мог бы остаться.
– Ты могла бы поехать.
– Но в конце концов мы просто те, кто мы есть. Я – советница при Императрице.
– А я – Служитель при короле. Каждый из нас несет свою ношу.
Сумаэль улыбнулась:
– И если тебе нужно взвалить на себя груз…
– Взваливай, а не скули.
– Я буду скучать по тебе, Ярви.
– Я лучшую половину себя оставляю здесь…
И они смотрели и смотрели друг другу в глаза, а потом Сумаэль длинно выдохнула:
– Удачи тебе. И доброго пути.
И зашагала прочь, гордо развернув плечи.
Лицо отца Ярви странно исказилось, и он привалился к двери, словно ноги его не держали. Бранд хотел даже предложить ему руку – ну, опереться, но умный знает, когда молчать, а когда говорить. И вскоре Служитель взял себя в руки без посторонней помощи.
– Собирай команду, Бранд, – сказал он. – У нас впереди долгий путь.

Часть IV
Великие деяния

Прощания

Колючка осторожно, почти нежно втащила весло на палубу и погладила отполированное до блеска дерево последний раз:
– Прощай, мой друг.
Весло, впрочем, не проявило никаких ответных чувств, и с прощальным вздохом она подхватила свой бренчащий рундук и выпрыгнула на причал.
Мать Солнце улыбалась Торлбю с высокого ясного неба, и Колючка запрокинула голову и прикрыла глаза, наслаждаясь соленым бризом – тот нежно целовал ее исполосованные шрамами щеки.
– Вот это, я понимаю, погода, – прошептала она, припоминая удушающую жару Первогорода.
Ральф как раз привязывал носовой конец. Старый кормчий поглядел на нее и покачал лысой головой:
– Смотри-ка, а ведь совсем недавно сидела у меня за задним веслом – а как выросла. И я не только про рост говорю…
– И превратилась из девочки в женщину, – сообщил отец Ярви, выбираясь с палубы «Южного ветра».
– А из женщины в героя, – сказал Доздувой, прихватывая Колючку в медвежьи объятия. – Помнишь, как те тровенцы пели про тебя песню на Священной? Дьяволица, что положила десять мужей и спасла Императрицу Юга! Женщина, чье дыхание подобно огню, а взгляд – молнии!
– А хвост – подобен змее! – поддержал Фрор, подмигнув ей здоровым глазом.
– Скоко ни смотрел на твою задницу, – заметил Колл, – хвоста не видел! Ой!
Мать треснула его по голове.
Доздувой все еще посмеивался, вспоминая песню тровенцев:
– А как у них рожи вытянулись, когда поняли, что вот она ты, перед ними сидишь!
– А тогда они стали упрашивать тебя выйти на поединок с ними! – Ральф тоже рассмеялся. – Идиоты…
– Ну, мы ж честно предупреждали, – проворчал Фрор. – Что ты сказала им, Сафрит?
– Что, может, огнем она не плюется, но обжечь может.
– И она надрала им их белые задницы! Одному за другим! И скинула их капитана в реку! – проорал Колл, вспрыгнул на леер и пошел по нему, раскинув руки, как заправский канатоходец.
– Хорошо, что он не потонул – замерзло же все, – заметил Ральф.
День был теплый, но Колючка поежилась:
– Боги, как же холодно было на этой Священной…
Да, река рано замерзла. Сначала льдины хрустели под килем «Южного ветра», а в неделе пути от верхних волоков река встала намертво. Так что они вытащили корабль на берег и снова превратили его в дом. И прожили там, сбившись, как стадо в зимней овчарне, два морозных месяца.
Колючка продолжила тренироваться – так же усердно, словно Скифр была тут и выкрикивала команды. А может, даже усерднее. Она дралась с Доздувоем, Фрором, Коллом и Ральфом, и хотя видела, что Бранд внимательно наблюдает за поединками, никогда не обращалась к нему.
Она по-прежнему просыпалась на рассвете – в час, когда ее будила Скифр. А может, даже раньше. Она открывала глаза и сквозь пар собственного дыхания смотрела на него. Он спал, грудь медленно приподнималась дыханием, и ей до смерти хотелось прилечь рядом и прижаться к нему – для тепла. Как они это всегда делали. А вместо этого она усилием воли выпихивала себя в ледяное утро и, сцепив зубы от боли в ноге, бежала по снежной белой пустыне. Эльфий браслет полыхал белым морозным светом на ее запястье, и вокруг не было ни души – только поднималась к белому бескрайнему небу одинокая струйка дыма от их лагерного костра.
Она получила, что хотела. О чем мечтала. Что бы там ни говорили Хуннан и ему подобные, она доказала, что она – воин, заслужила почетное место на ладье Служителя. Воин, о чьих подвигах поют песни. Она отправила в Последнюю дверь дюжину человек. Получила из рук самой могущественной женщины в мире бесценную награду. И вот теперь она пожинала плоды своих побед.
Одиночество. Тысячи и тысячи миль ледяной пустоты вокруг.
Раньше Колючка никогда не тяготилась одиночеством. Ей оно никогда не мешало. И вот теперь она стояла на причале в Торлбю и крепко обнимала Сафрит. И стаскивала с леера Колла, ероша его непослушные волосы, а тот смущенно вырывался. А потом она обняла Ральфа и поцеловала его в лысину. А потом ее объятий не избежали Доздувой с Фрором. Хмурый гигант и ванстерец со шрамом, какими же безобразными, страшными, как волки, казались они в момент встречи! А теперь стали ей как братья.
– Проклятье, я ж скучать по вам буду, ублюдки вы поганые!
– Кто знает? – сказала мать Скейр.
Она все еще лежала среди мешков с припасами, скрестив ноги, – впрочем, в этой позе она провела большую часть пути домой.
– Возможно, наши пути снова пересекутся, и очень скоро.
– Надеюсь, что нет, – тихо, чтоб та не услышала, пробормотала Колючка.
И, оглядев знакомые родные лица, решила попробовать в последний раз:
– Как ты получил этот шрам, Фрор?
Ванстерец открыл было рот, чтобы отмочить очередную шуточку. Он всегда держал какую-нибудь наготове. И тут он поглядел на ее исполосованные шрамами щеки и… задумался. А потом сделал долгий вдох и посмотрел ей прямо в глаза:
– Мне было двенадцать. Гетландцы напали прямо перед рассветом. Из нашей деревни почти всех увели в рабство. Мать сопротивлялась, и ее убили. А я пытался сбежать, и их вожак рубанул меня мечом. Они приняли меня за мертвого, и я остался жив. И со шрамом.
Вот, значит, какова правда. Отвратительная и неприкрашенная. Однако Фрор смотрел на нее… как-то странно. Как-то так смотрел, что волоски у нее на шее встопорщились. Ломким, непослушным голосом она все-таки спросила:
– А кто был их вожак?
– Они называли его Хедланд.
Колючка поглядела на меч у своего пояса. Меч, который принадлежал ее отцу.
– Значит, это тот самый меч. Да?
– У богов свои рецепты.
– Но как? Ты отправился в плавание с гетландцами! Сражался плечом к плечу со мной! Хотя знал, что я – его дочь?
– Ну да. Сражался. И совсем не жалею.
Фрор пожал плечами:
– Месть – она ведь только по кругу водит. От крови к крови. Смерть ждет всех нас. Можно пройти свой путь и вступить на ее луг с грузом ненависти на плечах. И я так и ходил, много лет. Уступишь ненависти – и она тебя отравит.
И он сделал глубокий вдох, а потом длинно выдохнул.
– А можешь перестать ненавидеть. Удачи тебе, Колючка Бату.
– Тебе тоже, – пробормотала она, не зная, что сказать.
Она не знала, что и думать, не то что говорить…
И Колючка бросила прощальный взгляд на «Южный ветер», который смирно покачивался у причала. На белых голубках, увенчивавших нос и корму, облезла белая краска. Этот корабль был ей домом. Целый год. Ее лучшим другом и злейшим врагом. Она знала каждую доску, каждую заклепку. Теперь он ей казался совсем не таким, как перед отплытием. Потертый и побитый, исхлестанный ветрами и непогодой, в шрамах от льдин. Как она сама. И она кивнула ему – с уважением, как старому другу, взвалила рундук на плечо, развернулась и…
И оказалась нос к носу с Брандом. Они стояли настолько близко, что она чувствовала запах его дыхания. Рукава он закатал, так что на предплечьях видны были шрамы. Такой сильный и спокойный. Ладный парень.
– Ну… увидимся, что ли… – сказал он.
Он пристально смотрел на нее, глаза блестели под упавшими на лицо прядями. Последние шесть месяцев она изо всех сил старалась не думать о нем. Получалось из рук вон плохо, и к тому же не добавляло радости. И вообще, как забыть того, кто сидит через три скамьи от тебя. Вот он напрягает плечо, занося весло. Вот его локоть. Вот он обернулся, и видно лицо.
– Ну да, – пробормотала она, уставившись в землю. – Наверное.
И она обошла его, и спустилась по пляшущим доскам настила, и пошла прочь.
Это, конечно, тяжело – вот так вот уйти после того, что они вместе пережили. Может, так только трусы поступают. Но ей надо было забыть все это. Оставить в прошлом разочарования, стыд и глупые надежды. Надо резать по живому – больно, зато помогает.
Черт, а ведь это один в один слова Скифр…
И это здорово.
Торлбю здорово изменился. Все такое маленькое – так ей теперь казалось. И как-то стало здесь серо. И пусто. И на причалах никто не суетится, не то что раньше. И рыбаков раз, два и обчелся, они втаскивали в лодки сети, рыбья чешуя взблескивала серебром. Над воротами стояла стража – сплошь молодые лица, и Колючка удивилась: а где ж остальные? Одного она помнила по тренировочной площадке. Он ее тоже узнал, и глаза у него стали как плошки.
– Это она? – услышала она за спиной.
– Колючка Бату, – прошептала женщина, тихо так, словно заклятие читала.
– О которой в песнях поется?
Значит, слава ее идет впереди нее. Вот оно что. И Колючка развернула плечи – надо ж мужественно выглядеть, и картинно отмахнула левой рукой – чтоб эльфий браслет из-под рукава блестел. И он блестел на солнце и сверкал собственным светом.
И она шла вверх по Кузнечной улице, и покупатели оборачивались вслед, и кузнецы прекращали стучать молотками и тоже смотрели во все глаза, а Колючка шла себе и насвистывала. Песню, которую пели тровенцы, о дьяволице, которая спасла Императрицу Юга.
А почему бы и нет? Она ж заслужила, правда?
По этим крутым улочкам она шла вслед за отцом Ярви, когда он вывел ее из темницы – и повез в Скегенхаус, а потом в Калейв, а потом и в Первогород. Словно сто лет прошло с тех пор, как она последний раз сворачивала в узкий переулок, где каждый камень был ей знаком с детства.
И она услышала шепотки за спиной и увидела, что за ней перебежками движется стайка ребятишек. Сейчас они благоговейно таращились на нее из-за угла. Прямо как некогда на отца, когда тот возвращался в Торлбю. И прямо как он, Колючка весело помахала им рукой. И прямо как он, оскалилась и зашипела, и они с визгом разбежались.
Скифр любила повторять, что история ходит по кругу.
А вот и узкий дом, истертая посередине ступенька, дверь, которую отец украсил резьбой – уж как умел, и вышло не очень. Все, как прежде. Но ей было как-то не по себе. Сердце стучало как сумасшедшее, когда она потянулась, чтобы распахнуть дверь. И в последний момент она передумала, сжала ладонь в кулак и постучала. И она стояла на пороге и ждала, испуганная, словно воришка, крепко сжимая висевший на шее мешочек. И думала о том, что ей рассказал Фрор.
Может, отец ее вовсе не такой герой, как она считала раньше. И, может, мать ее вовсе не так уж плоха. Может, в людях всегда есть немного хорошего и немного плохого.
Дверь открыла мать. С другой стороны, а кому еще здесь дверь открывать? Как странно, мать совершенно не изменилась за все это время. А ведь сколько всего случилось… Просто добавилась пара седых волос в прическе, и на мгновение Колючка снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая храбрится, чтобы никто не увидел, как она на самом деле разозлена и напугана.
– Матушка…
И она попыталась пригладить спутанные космы на небритой половине головы, дергая за серебряные и золотые кольца в свалявшихся волосах. Бесполезно, эти колтуны и топором не расчешешь. Так, по чему же матушка пройдется сначала: по ее нечесаным волосам? Или по отвратительным шрамам на лице? Или по безобразным лохмотьям? Или…
– Хильд!
И лицо ее озарилось радостью, и она так крепко сжала Колючку в объятиях, что та охнула. И матушка отстранила ее и оглядела с головы до ног со счастливой улыбкой, а потом снова прижала к груди.
– Прости, Колючка…
– Хочешь, называй меня Хильд. Если тебе так нравится.
И Колючка фыркнула и рассмеялась.
– Давно меня так никто не называл, я соскучилась…
– Но тебе же никогда не нравилось!
– За последний год многое изменилось.
– Здесь тоже… С ванстерцами война, король слег, праматерь Вексен не пускает в наши гавани корабли… но об этом потом.
– Да.
И Колючка медленно закрыла за собой дверь и привалилась к ней. И только сейчас поняла, как же устала. Так устала, что чуть не съехала по двери на пол.
– Мы вас ждали еще несколько недель назад! Я уже начала беспокоиться! Хотя нет, беспокоиться я начала прямо с того дня, как вы отплыли…
– Река замерзла, и мы ждали ледохода.
– Но я зря беспокоилась – ты вернулась. Полсвета объехала – и вернулась! И как ты выросла, боги мои!
– Ты ничего не скажешь по поводу моей прически?
Матушка протянула руку и заправила свалявшуюся прядку ей за ухо. Потом осторожно провела кончиками пальцев по исполосованной шрамами щеке.
– Главное, ты вернулась. Живая. Я слышала, как о вас рассказывали такое… Отче Мир, а это что такое?
Матушка ухватила ее за запястье и подняла к глазам, и свет из эльфьего браслета отразился у нее на лице, и в глазах заплясали золотистые отблески.
– Это… – пробормотала Колючка, – это долгая история.

Приветствия

Бранд сказал, что поможет им разгрузиться.
Может, потому что это было благое дело. А может, потому что он никак не мог расстаться с командой. Может, потому что он боялся встречи с Рин. Боялся, что с ней что-нибудь случилось, пока он был в отлучке. Боялся, что она скажет, что это его вина.
В общем, поэтому он сказал: ну, корабль я в этот раз не подниму, уж не обессудьте, но разгрузиться помогу, и сказал себе: это ж благое дело, разве нет? Как выяснилось, совершая благие дела, многие не так уж и бескорыстны, да.
А когда они разгрузились и половина команды разбрелась в разные стороны, он обнял Фрора, Доздувоя и Ральфа, и они вспомнили, что Одда говорил, когда они плыли вниз по Священной, и смеялись над его шутками. И они смеялись и смеялись, пока Матерь Солнце не села за холмы, под которыми стоял Торлбю, и тени не сгустились над мачтой, которую узоры теперь покрывали сверху донизу.
– Смотри, как ты ее разукрасил, Колл! – сказал Бранд, разглядывая резьбу.
– Это рассказ о нашем плавании.
Колл тоже сильно изменился за время пути: по-прежнему дерганый и подвижный, но очерк лица стал тверже, а голос – ниже, и руки крепче. И он нежно провел ладонью по резьбе, в которой искусно чередовались деревья, реки, корабли и фигурки людей.
– Вот здесь внизу – Торлбю, Священная и Запретная текут вверх по этой стороне и вниз по той, а Первогород – он у самой верхушки. Вот тут мы переплываем море Осколков. Вот здесь Бранд поднимает корабль. А здесь мы встречаем Дженнера Синего.
– Какой ты у меня искусник! – сказала Сафрит, крепко прижимая его к себе. – Хорошо, что ты все-таки не сверзился со своей верхотуры…
– Точно, – пробормотал Бранд, разглядывая мачту словно впервые.
Колл показал еще фигурки:
– Скифр посылает Смерть на равнину. Князь Варослав перегораживает цепью Запретную. Колючка сражается с семью солдатами. Отец Ярви заключает союз с Императрицей и…
Тут он наклонился и кое-что подправил в коленопреклоненной фигурке в самом низу. Встряхнул свой видавший виды ножик и сдул стружку.
– А вот и я, мачту разукрашиваю.
Отступил на шаг и широко улыбнулся:
– Готово.
– Работа настоящего мастера, – веско сказал отец Ярви и провел сухой ладонью по затейливой резьбе. – Я думаю выставить эту мачту во дворе цитадели, чтобы каждый гетландец мог увидеть совершенные ради их блага великие дела – в том числе и плоды твоего труда, Колл.
И тут улыбки изгладились с их лиц, и на глазах выступили слезы, ибо они увидели: путешествие их подошло к концу, и пришло время расстаться. Их дороги сплелись в одну, и рука об руку они осилили долгий путь, но теперь они пойдут каждый своей дорогой, подобные листьям, что несет буря, и кто знает, в какую далекую гавань дорога их приведет… Но боги переменчивы, и, возможно, пути их снова скрестятся – кто знает, кто знает…
– Как же мне не везет… – пробормотал Доздувой, медленно качая головой. – Только нашел друзей – и они уже уходят. Злая, злая удача…
– Ох, ну хватит тебе стонать! Злая удача, злая удача… – рассердилась Сафрит. – Вот мужу моему точно не повезло – его угнали в рабство, но он не сдавался, изо всех сил он трудился, чтобы вернуться ко мне, никогда не отчаивался и погиб в бою, сражаясь за свободу своих товарищей!
– Так и есть! – подтвердил Ральф.
– Спас мне жизнь, – сказал отец Ярви.
– Чтобы ты мог спасти мою жизнь и жизнь моего сына.
И Сафрит пихнула Доздувоя в плечо, да так сильно, что серебряные браслеты на его запястье зазвенели.
– Смотри, как ты богат! Ты силен, здоров, как бык, и денег у тебя куры не клюют, и у тебя есть друзья, с которыми ты, может быть, снова встретишься!
– Кого только не встретишь на кривой дорожке к Последней двери, эт точно… – пробормотал Ральф, задумчиво теребя бороду.
– Так что это огромная удача, просто огромная! – твердо сказала Сафрит. – Благодари бога, которому ты поклоняешься, за каждый день своей жизни!
– Надо же, такое мне раньше и в голову не приходило, – пробормотал Доздувой, морща лоб от непривычных мысленных усилий. – Но я непременно подумаю над этим! И впрямь, моя жизнь полна скрытых блаженств…
И тут начал тщательно перебирать серебро у себя на запястье.
– Вот только разок в кости сыграю… или пару раз…
И пошел себе, туда, где уже горели городские огни.
– Ну вы только посмотрите… Не в коня корм! Никаких уроков не извлек! – сердито сказала Сафрит.
Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела вслед Доздувою.
– Можно подумать, их вообще кто-нибудь извлекает, – заметил Ральф.
Бранд протянул ему руку:
– Я буду скучать по тебе.
– А я – по тебе, – сказал кормчий, накрывая своей лапищей его запястье. – Ты хороший гребец, хороший боец, и вот с этим у тебя тоже все хорошо.
И он постучал Бранда по груди и наклонился поближе:
– Пребывать в свете, так ты говорил, парень?
– Я по вам по всем буду скучать.
И Бранд поглядел на Торлбю, на улицу, по которой ушла Колючка, и к горлу подкатил комок. Вот так вот взяла и просто ушла, хоть бы слово сказала. Как будто он никто и звать его никак. Обидно. Очень.
– Ты не волнуйся.
И Сафрит положила ему руку на плечо и сжала пальцы.
– Найдешь себе другую.
– Такую, как она, – нет.
– А это что, плохо? – удивилась мать Скейр. – Да я знаю дюжину девиц в Вульсгарде, которые глаза друг другу выцарапают ради такого парня, как ты.
– А это что, хорошо? – парировал Бранд. – И потом, зачем мне безглазая жена?
Мать Скейр прищурилась, и ему опять стало не по себе.
– А ты женись на победительнице.
– Разумный совет, – согласился отец Ярви. – Однако тебе пора, мать Скейр.
И он мрачно покосился на стражу над городскими воротами.
– Полагаю, в данный момент ванстерцы здесь не слишком желанные гости…
Служительница прорычала:
– Мать Воронов снова танцует на наших границах…
– Вот почему мы, как Служители, должны утвердить волю Отца Голубок, и пусть кулак разожмется и станет раскрытой ладонью.
– Этот твой союз… – И Скейр с недовольным видом почесала бритую голову. – Прекратить вековую вражду – дело не простое, кровь губкой не смоешь…
– Вот это деяние, достойное песен.
– Люди предпочитают песни, в которых льют кровь, ибо они глупы.
И глаза ее вновь превратились в голубые щелки.
– Сдается мне, ты хочешь залечить одну рану, чтобы нанести другую, гораздо более глубокую. Но я дала тебе слово, и я сделаю, что смогу.
– Мы все делаем то, что можем.
И они с отцом Ярви сцепили на прощанье руку, и эльфьи браслеты Служительницы зазвенели.
И тут его взгляд, спокойный и ровный, нашел Бранда.
– Благодарю тебя, Бранд, за помощь.
– Я лишь делал то, что положено.
– Я думаю, ты сделал гораздо больше положенного.
– Ну… старался творить добро.
– Возможно, скоро настанет время, когда мне понадобится человек, у которого на уме не высшее благо, а обычное. Пойдешь со мной, коли позову?
– Это будет честь для меня, отец Ярви. Я ж ваш должник. Вы ж меня на корабль взяли.
– Нет, Бранд. Это я обязан тебе.
И Служитель улыбнулся.
– И совсем скоро я намерен вернуть долг.

* * * 

Бранд спускался с холма, лавируя между палатками, шалашами и хлипкими хибарами, которые выросли у ворот города, как грибы после дождя. Как же много их стало… Видно, люди бежали от войны с ванстерцами и теперь вот жмутся в страхе к стенам Торлбю.
Сквозь щели в плетеных стенах просачивался домашний свет очагов, в вечернем воздухе разносились голоса, откуда-то доносилась печальная песня. Он прошел мимо большого костра, вокруг которого сидели старики и дети, вихрем взвивались искры, освещая изможденные лица. В воздухе стоял густой запах дыма, навоза и немытого тела. Кислая вонь его детства, но тогда он ее не чувствовал. А теперь он знал, что скоро они выберутся отсюда.
И он шел и то и дело ощупывал кошелек под рубахой. Увесистый такой. В том кошеле лежало красное золото князя Варослава, и желтое золото Императрицы Виалины, и доброе серебро в монетах, на которых отчеканен профиль королевы Лайтлин. Этого хватит на хороший дом у стен цитадели. И Рин ни в чем не будет нуждаться. Он улыбался, открывая скрипучую дверь их хибарки.
– Рин, я…
И осекся, увидев там кучу незнакомых людей. Мужчина, женщина и сколько детей? Пять? Шесть? Все сидели, тесно прижавшись друг к другу, у очага, где он обычно грел усталые ноги. И Рин среди них не было.
– Вы кто такие?
Страх схватил его холодной рукой за сердце, и он положил руку на рукоять кинжала.
– Все в порядке! – И мужчина поднял вверх ладони. – Ты Бранд?
– А кто ж еще? Где моя сестра?
– А ты не знаешь?
– Если б знал, стал бы спрашивать? Где Рин?

* * * 

Он стоял перед хорошим домом у самых стен цитадели.
Домом, приличествующим богатой женщине – из хорошего тесаного камня, двухэтажным, с драконьей головой на коньке крыши. Уютный дом, в котором горит огонь в очаге, и свет его льется сквозь щели в ставнях на вечернюю улицу. Красивый дом рядом с ручьем, что течет у глубокой канавы под узким мостом. Чистый и ухоженный дом с свежевыкрашенной зеленой дверью, а над дверью вывеска качается. А на вывеске меч.
– Здесь?
Бранд частенько таскал в дома богатых ящики и бочки и хорошо знал здешние крутые улочки. И эту тоже знал. Но никогда не был в этом доме и понятия не имел, как могла оказаться в нем сестра.
– Здесь, – ответил мужчина и постучал в дверь костяшками пальцев.
Бранд стоял и все не мог решить, какую позу принять, и когда дверь резко распахнулась, как раз перетекал из одной в другую и застыл с глупым видом.
Рин изменилась. Даже больше, чем он. Превратилась в женщину – высокую, с худым лицом. И волосы остригла. И на ней была туника доброго сукна, богато расшитая по вороту, под стать жене богатого торговца.
– Все хорошо, Хейл? – спросила она.
– Уже лучше, – ответил мужчина. – К нам тут вот кто пришел.
И он отступил в сторону, и свет упал на лицо Бранда.
– Рин… – прохрипел он, не зная что сказать, – я…
– Ты вернулся!
И она бросилась ему на грудь, и чуть не повалила на землю, и чуть не задушила в объятиях.
– Так и будешь стоять на ступеньках и таращиться?
И она затолкала его в дверь.
– Передай привет деткам! – крикнула она удаляющемуся Хейлу.
– Обязательно!
И она пинком захлопнула дверь и стащила рундук с плеча Бранда. А когда она ставила его на пол, выложенный красивой плиткой, с шеи ее свесилась серебряная цепочка с серебряным же ключом.
– Чей это ключ? – пробормотал он.
– Думаешь, я замуж выскочила, пока ты был в отъезде? Это мой собственный ключ к моим собственным сундукам! Ты есть хочешь? А пить? У меня…
– Рин, чей это дом?
Она широко улыбнулась.
– Твой. Мой. Наш.
– Вот этот дом – наш? – Бранд непонимающе вытаращился. – Но… как у тебя…
– Я же говорила тебе, когда-нибудь я и меч откую.
Бранд широко распахнул глаза:
– Сдается мне, то был клинок, о котором впору петь в песнях…
– Король Атиль тоже так решил.
Глаза Бранда чуть из орбит не вылезли:
– Король Атиль?
– Я открыла новый способ плавки стали. С большим жаром. Первый клинок треснул, когда мы его стали закаливать, а второй выдержал. Гейден сказала, что нужно его показать королю. А король встал в Божьем зале и сказал, что последнее слово за сталью, и лучше стали он еще не видел. И теперь, как я слышала, он носит мой меч у пояса.
И она пожала плечами, словно покровительство короля Атиля – это так, сущий пустяк.
– А потом все захотели такой меч. И Гейден сказала, что не станет удерживать меня. Сказала, что я должна быть мастером, а она – подмастерьем.
Рин пожала плечами.
– Видать, это благословение Той, что Бьет по Наковальне, как мы и говорили.
– Боги, – прошептал Бранд. – Я-то хотел изменить твою жизнь. А ты… ты сама всего добилась.
– Без тебя – не добилась бы.
И Рин взяла его за запястье и мрачно нахмурилась, заметив шрамы.
– Что случилось? Откуда это?
– Да ничего особенного. Канат соскользнул, когда корабль через верхние волоки тащили.
– Думаю, это не вся история.
– У меня и поинтересней есть.
Рин сморщила губку:
– Только без участия Колючки Бату, умоляю.
– Она спасла Императрицу Юга от ее дяди, Рин! Представляешь? Императрицу! Юга!
– Я это уже слышала. Про это поют по всему городу. Как она одна с дюжиной солдат расправилась. Потом их стало пятнадцать. В последний раз, когда я слышала про это, уже двадцать или даже больше. А еще она скинула в пропасть какого-то герцога и обратила в бегство орду коневодов, получила в награду эльфью реликвию и подняла на плечи целый корабль. Корабль! Подняла!
И она презрительно фыркнула.
Бранд удивленно поднял брови:
– Я смотрю, в песнях склонны… преувеличивать…
– Ты потом мне расскажешь, как дело было.
Рин взяла лампу и повела его через другую дверь, за которой обнаружилась лестница, уходящая вверх, в темноту.
– Пойди посмотри на свою комнату.
– У меня своя комната есть? – пробормотал Бранд – нет конца чудесам этого вечера!
Как часто он мечтал о этом? Когда у них и крыши над головой не было, и есть было нечего, и на всем белом свете они могли рассчитывать лишь друг на друга?
И она обняла его за плечи, и он наконец-то почувствовал себя дома.
– У тебя есть комната.

Когда тебя неправильно понимают

– Мне, похоже, новый меч нужен.
Колючка вздохнула, нежно опустив на стол отцовский меч. Пламя горна тут же высветило многочисленные царапины и зазубрины. За годы постоянной полировки лезвие стало почти полукруглым, оплетка рукояти висела засаленными клочьями, а дешевое железное навершие едва держалось.
Подмастерье окинула меч Колючки быстрым взглядом, а на саму нее и вовсе не глянула.
– Похоже, что так.
На ней была только обожженная во многих местах кожаная рубаха, перчатки до локтей, а плечи – голые, все в бисеринах пота, видно было, как напрягаются мускулы, когда она ворочала в алеющих углях полосу металла.
– Это хороший меч.
И Колючка провела пальцами по изрубленной стали.
– Отцовский. Много повидал. И с отцом, и со мной.
Подмастерье даже не кивнула в ответ. Не очень-то вежливо с ее стороны, но Колючка сама не отличалась хорошими манерами, и поэтому решила не таить зла на девушку.
– А мастер твой здесь? – спросила она.
– Нет.
А где? Не дождавшись ответа, Колючка все-таки спросила:
– А когда он придет?
Девица фыркнула в ответ, вытащила полоску металла из углей, оглядела ее и пихнула обратно. Фонтаном полетели искры.
Колючка решила начать разговор с начала:
– Я ищу кователя мечей с Шестой Улицы.
– Ну так вот она я, – ответила девица, хмуро глядя на лежавшую в углях заготовку.
– Ты?
– Я – кователь мечей с шестой улицы, да.
– Я думала, ты… старше.
– Похоже, у тебя с этим туго… с думаньем.
Колючка с мгновение прикидывала, оскорбиться ей или нет, и решила не оскорбляться. В конце концов, сколько ж можно оскорбляться, надо и меру знать.
– Мне уже это говорили. Просто не так-то часто увидишь девушку, которая умеет мечи ковать.
Тут она подняла взгляд. Острый такой, пронзительный. В глазах играли отсветы горна, и она смотрела из-под челки, рассыпавшейся по лицу, с такими твердыми и почему-то чрезвычайно знакомыми чертами… Но ладно, сейчас не до этого. Девица-кузнец ответила:
– Как и девушку, которая ими машет.
– Эт точно, – кивнула Колючка и протянула руку. – Я…
Девушка-кузнец вытащила заготовку из горна, да так близко от протянутой руки Колючки, что та быстро отдернула ладонь от раскаленного железа:
– Я знаю, кто ты такая, Колючка Бату.
– А. Ну да.
Видать, слава действительно шла впереди нее. И, похоже, это не так-то здорово. Во всяком случае, не всегда здорово.
Девушка взялась за молот и стала бить по металлу, придавая ему форму клинка. Колючка смотрела, как она бьет по наковальне, и слушала ее музыку – полезная вещь, кстати. Короткие, быстрые удары, ни одного лишнего движения, все точные, четкие, совершенные – как удар мастера меча. С заготовки летела раскаленная пыль. Колючка больше понимала в том, как драться мечом, но даже полный кретин сразу бы понял: эта девица – умелый мастер.
– Говорят, ты куешь лучшие мечи в Торлбю, – сказала Колючка.
– Я кую лучшие мечи в землях вокруг моря Осколков, – сказала девушка, поднимая стальную плашку.
Раскаленный металл светился, на потном лице играли красноватые отблески.
– Отец говорил мне – не возгордись.
– А это не гордыня. Это факт.
– Скуешь мне меч?
– Нет. Не скую.
Вообще-то да, люди, которые в своем ремесле лучшие, часто не утруждают себя вежливостью, но тут творилось что-то совсем странное.
– У меня деньги есть.
– Не нужны мне твои деньги.
– Почему?
– Ты мне не нравишься.
Колючка обычно оскорблений не спускала, но такого поворота беседы не ожидала. Он застал ее врасплох.
– Ну… тогда придется мне искать другого кузнеца.
– Вот и ищи.
– Ну так найду.
– Вот и найди. И пусть он скует тебе меч подлиннее.
И ковательница мечей с Шестой улицы наклонилась сдуть пепел с металла.
– А когда скует, возьми и засунь его себе в задницу.
Колючка схватила свой старый меч со стола и хотела было треснуть наглую девку по голове плашмя, но передумала и развернулась к двери. Но не успела она дойти до нее, как девушка снова заговорила:
– Как ты можешь так обращаться с моим братом?
Да она ж сумасшедшая. Вот оно что!
– Каким еще братом?!
Девушка мрачно покосилась.
– Брандом.
Колючка пошатнулась, как от удара кулаком в подбородок.
– Не тот ли Бранд, что…
– Какой же еще? – и она ткнула себе пальцем в грудь. – Я Рин.
Колючка теперь поняла – точно. Они ж похожи. И она снова пошатнулась и жалобно пискнула:
– Я не знала, что у Бранда есть сестра…
Рин презрительно хмыкнула:
– Откуда тебе знать? Вы всего лишь год проплавали на одном корабле.
– Он ничего мне не сказал!
– А ты спрашивала?
– Конечно! Ну как бы да.
Колючка сглотнула.
– На самом деле, нет.
– Его год дома не было.
И Рин снова сердито пихнула клинок в уголья.
– И вот он заявляется домой, и знаешь, о чем он со мной разговаривает?
– Ну…
И она взялась за мехи и принялась раздувать их с такой яростью, что Колючка вспомнила себя на тренировочной площадке, как она Бранда по морде била…
– Колючка Бату бежала по веслам, пока мы плыли мимо эльфьих руин! Колючка Бату спасла его жизнь, когда они щит к щиту стояли! Колючка Бату заключила союз, который спасет мир! Я уж думала, все, еще раз скажет что-нибудь про Колючку Бату, за нос его укушу! Так что же? Думаешь, что он мне следом сказал, а?
– Нуу…
– Что Колючка Бату по дороге домой ему ни полслова не сказала. Как мозоль срезала – и забыла. И вот что я тебе скажу, Колючка Бату, чо-то мне кажется, что ты сука стервозная, вот ты кто, он для тебя столько сделал, а ты… В общем, не буду я тебе ковать меч…
– Так, хватит, – рявкнула Колючка. – Ты вообще не знаешь, что между нами было.
Рин бросила раздувать меха и зло поглядела на нее:
– Ну так расскажи!
– Ну…
Вот только этого ей и не хватало. Расчесать эту ссадину, когда она только начала заживать. И потом, она не хотела расписывать, что она сама виновата – ишь, губу раскатала, ну и обожглась. И ей пришлось не смотреть на Бранда, и не разговаривать с Брандом, и вообще с Брандом не иметь дела, и так каждый день, просто потому что она боялась обжечься снова.
– Все наоборот, в общем, было, ты все неправильно поняла!
– А тебе не кажется, что люди слишком часто тебя неправильно понимают? Может, пора уже задуматься: а вдруг это в тебе что-то не так? А?
И Рин вытащила заготовку из горна и грохнула ее на наковальню.
– Ты вообще ничего обо мне не знаешь, – прорычала Колючка – она тоже начала закипать от гнева. – Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти!
– А кому щас легко? – пожала плечами Рин и взялась за молот. – Но некоторым проще: они могут оплакивать свои несчастья в большом доме, который купил папа!
Колючка обвела руками новую просторную кузницу на заднем дворе дома под стенами цитадели:
– То-то я смотрю, вы с Брандом бедствуете!
Рин замерла, мускулы взбугрились на плечах, и глаза ее полыхнули яростью. Да такой, что Колючка попятилась, не отрывая глаз от все еще занесенного над наковальней молота.
И тут Рин с грохотом отбросила его в сторону, стащила перчатки и швырнула их на стол:
– Пойдем чего покажу.

* * * 

– Мама умерла, когда я была еще маленькой.
Рин вывела их за стены. На наветренную сторону, чтобы вонь помоек не смущала добрых горожан.
– Бранд ее помнит. Немного. А я нет.
Какие-то мусорные кучи уже занесло землей, и они поросли травой. А некоторые были еще свежими, и они смердели гниющими костями и кожурой, тряпками и экскрементами людей и животных.
– Он всегда говорил, что она велела ему творить добро.
Шелудивая псина настороженно покосилась на Колючку – видно, увидела в ней конкурента, и снова принялась обнюхивать отбросы.
– Мой отец погиб, сражаясь с Гром-гиль-Гормом, – пробормотала Колючка, пытаясь показать, что и у нее в жизни не все было гладко.
Честно говоря, ее подташнивало – от вида этого места, от запаха, от самого факта, что она даже не подозревала о его существовании, потому что мусор у них дома вывозили материны рабы.
– Они положили его в Зале Богов.
– А тебе достался меч.
– Без навершия, – выдавила Колючка, пытаясь дышать через рот. – Горм забрал его себе.
– Повезло, тебе осталось что-то от отца.
А вот Рин, похоже, вонь совсем не смущала.
– Мы-то от нашего ничего не получили. Он любил выпить. В смысле… сильно выпить. Он ушел от нас, когда Бранду было девять. Однажды утром взял и ушел, и нам, мне кажется, было лучше без него.
– А кто вас взял к себе в дом? – тихо спросила Колючка: у нее складывалось нехорошее впечатление, что в сравнении с Рин все ее жизненные трудности окажутся полной ерундой.
– Никто.
Рин немного помолчала, давая ей время осмыслить фразу.
– В то время здесь мало кто еще жил.
– Здесь?
– Ну да. Мы рылись в отбросах. Иногда находили что-нибудь съедобное. Иногда находили что-нибудь, что можно было продать. А вот зимой… – Рин поежилась. – Зимой приходилось туго.
А Колючка стояла, слушала и глупо моргала – а что еще прикажете делать? Ей стало холодно, хотя до лета оставалось всего чуть-чуть. Вообще-то ей всегда казалось, что детство у нее было трудное. А вот теперь выходит, что, пока она страдала в своем прекрасном доме, что матушка называет ее, видите ли, не тем именем, которое ей нравится, некоторые дети рылись в помойках в поисках необглоданных косточек.
– Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Потому что это не рассказал Бранд. А ты – не спросила. Мы попрошайничали. И подворовывали.
Рин коротко и горько улыбнулась.
– Но Бранд все твердил, что надо творить добро. И он работал. В порту, в кузнях. Нанимался на любую работу. Работал, как ломовая лошадь. И били его так же. Как ту лошадь. Я заболевала, а он меня выхаживал, я снова заболевала, а он снова меня выхаживал. И он все мечтал, что станет воином, и получит место на ладье, и у него будет семья – команда. И он пошел тренироваться. Что-то из снаряжения он выпросил, что-то занял, но ходил и тренировался. А до тренировки и после – работал. А если после этого кому-то нужна была помощь – он приходил и помогал. Нужно творить добро, всегда говорил Бранд, и если будешь добр к людям, люди будут добры к тебе. Он был добрый мальчик. И вырос таким же. Добрым.
– Я знаю, – проворчала Колючка, чувствуя, что все, рана открылась и болит сильней прежнего – из-за чувства вины, которое ее и вскрыло. – И он лучший из людей, из тех, кого я знаю. Так что это, черт побери, вовсе не новость для меня!
Рин вытаращилась:
– Тогда как ты можешь с ним так обращаться? Да если б не он, я б давно вылетела в Последнюю дверь, и ты тоже! И вот она, благодарность за все…
Так. Оно понятно, она могла где-то ошибаться, кое о чем не знать, хотя знать следовало, и вообще не замечать того, что под носом творится, но есть же какой-то предел!
– Так-так-так, а ну-ка, стой, тайная сестричка Бранда! Нет, понятно, ты раскрыла мне глаза: я себялюбива и вообще сука и все такое. Но. Мы с Брандом рядом на веслах сидели. И в команде, оно так: один за всех и все за одного. Да, он стоял со мной плечом к плечу, но и я тоже, и…
– Я не об этом! Я о том, что до этого случилось! Когда ты убила того парня. Эдвала.
– Что?
Тошнота накатила сильнее.
– Я помню, что тогда было! Бранд просто стоял и смотрел!
Рин аж рот раскрыла от удивления:
– Слушай, а вы вообще за этот год хоть парой слов перекинулись?
– Нет! Насчет того дела с Эдвалом – нет, уж будь уверена!
– Ну понятно, – и Рин прикрыла глаза и улыбнулась: мол, теперь все ясно. – Он ведь, глупец, никогда не требует благодарности за то, что сделал. Он тебе ничего не сказал.
Колючка ничего не понимала.
– А что он, черт побери, должен был мне сказать?
– Он пошел к отцу Ярви.
И Рин взяла Колючку за плечо, крепко так взяла, и отчеканила, слово за словом:
– И рассказал, что случилось на берегу. Хотя и знал, что поплатится за это. Это дошло до мастера Хуннана. И его не взяли в поход, и лишили его места на ладье, и он не стал воином, и все его надежды пошли прахом.
И тут из Колючкиной груди вырвался странный звук. Какое-то сдавленное кудахтанье. Так клохтает курица, когда ей сворачивают шею.
– Пошел, значит, к отцу Ярви… – просипела она.
– Да.
– Бранд спас мне жизнь. И из-за этого потерял все, о чем мечтал.
– Да.
– А я над ним из-за этого смеялась и издевалась над ним всю дорогу вниз по Священной и Запретной и обратно.
– Да.
– Так чего ж он, мать его, просто не сказал мне, что…
И тут Колючка заметила, как что-то блеснуло в вороте рубахи Рин. И она потянулась к этому блестящему, поддела дрожащим пальцем и вытащила на свет.
Бусы. Стеклянные бусы, синие с зеленым.
Те самые, что Бранд купил на рынке в Первогороде. Те самые, про которые она думала: это для нее. А потом решила, что для какой-то другой девицы в Торлбю. Те самые, которые, как выяснилось, предназначались для сестры. О существовании которой она так и не сподобилась узнать, потому что не пожелала спросить.
Колючка снова жалко кудахнула, только куда громче.
Рин смотрела на нее как на сумасшедшую:
– Что такое?
– Какая же я дура!
– Чего?
– Где он?
– Бранд? В моем доме. В нашем доме.
– Извини.
Колючка уже пятилась.
– Насчет меча потом поговорим!
И она развернулась и побежала к воротам.

* * * 

Какой же он все-таки красавец. А сегодня – в особенности. А может, она просто по-другому смотрела на него – ну, после всего того, что узнала.
– Колючка! – Он явно не ожидал ее увидеть – и немудрено. И он тут же забеспокоился: – Что-то случилось?
И тут она сообразила, что выглядит, наверное, кошмарней обычного. И зачем она бежала всю дорогу? Могла бы хотя бы постучаться и ждать, пока откроют, и успела бы перевести дух и вытереть пот со лба. Но она слишком долго ходила вокруг да около. И пришло время говорить прямо. Даже если со лба пот течет.
– Я с твоей сестрой пообщалась, – сказала она.
Он расстроился еще больше:
– Насчет чего?
– Ну, для начала узнала, что у тебя сестра есть.
– Ну это ж ни от кого не секрет.
– Ну, это-то нет.
Он расстроился сильнее:
– И что она тебе сказала?
– Что ты спас мне жизнь. Когда я убила Эдвала.
Он вздрогнул:
– Я же велел ей ничего не рассказывать!
– В общем, она все равно рассказала.
– Так. Может, в дом зайдешь? Если хочешь, конечно.
И он отступил от двери, и она прошла за ним в темный коридор. Сердце стучало сильней и сильнее.
– Не стоит благодарности.
– Нет, – ответила она. – Стоит.
– Я ж не хотел совершить… ну, благородный поступок и все такое. Просто хотел сделать… ну, правильно все сделать. Но я все колебался и все никак не мог решиться, а потом все равно все испортил…
Она шагнула к нему:
– Ты ходил к отцу Ярви?
– Да.
– Отец Ярви спас мне жизнь?
– Да.
– Тебя не взяли в поход из-за этого?
Он пожевал губами, словно пытаясь потянуть время и найти отговорку, отпереться от этого – но не сумел.
– Я все хотел тебе рассказать, но…
– Такой, как я, пожалуй, расскажешь…
– Да и я говорить не мастак…
И он откинул волосы и поскреб в голове так, словно она болела:
– Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Это было бы нечестно.
Она растерянно поморгала:
– Значит… ты не просто рискнул всем, чтобы спасти мою жизнь. Ты еще и молчал, чтобы я, видите ли, себя неудобно не чувствовала.
– Ну… можно и так сказать. Наверное.
И он поглядел на нее исподлобья, и глаза его блестели в темноте. И снова этот взгляд. Жадный такой, словно он смотрит и не может насмотреться. А ведь она пыталась вырвать с корнем все эти надежды, и вот они снова расцвели, и снова все в ней всколыхнулось, сильней прежнего.
Она сделала маленький шажок ему навстречу:
– Прости меня.
– Тебе не за что просить прощения.
– Есть за что. За то, как я с тобой обращалась. На обратном пути. Ну и на пути туда тоже. Прости меня, Бранд. Я еще никогда не чувствовала себя такой виноватой. Я вообще никогда не чувствовала себя виноватой. Придется над этим поработать. Прости… я тебя тогда… неправильно поняла.
Он молчала стоял. И ждал. И смотрел. И вообще, вообще никак не пытался помочь!
Ну? Просто возьми и скажи это. Неужели это настолько трудно? Ты ж людей убивала! Ну! Скажи это!
– Я перестала разговаривать с тобой… потому что…
Как же трудно слова выговаривать, словно наковальни из колодца тащишь!
– Я… мне…
Словно по тонкому льду идешь, и не знаешь, выдержит ли лед следующий шаг или провалишься в полынью с концами.
– В общем, мне…
Она не сумела выговорить «ты мне нравишься». Даже под страхом смерти не сумела бы! И она крепко зажмурилась.
– В общем, я хотела сказать, что… Ого!
И она резко раскрыла глаза. Он дотронулся до ее щеки, кончики пальцев нежно погладили шрам.
– Ты до меня дотронулся.
Ну и глупость она сморозила! Она и раньше была большой мастерицей по этому делу, но тут что-то прямо на удивленье идиотское она сказанула! А то они оба не видят, что он до нее дотронулся. И самое главное, наверняка не просто так.
Он отдернул руку:
– Я думал…
– Нет! – И она перехватила его руку и приложила обратно. – В смысле, да.
Какие теплые у него пальцы. И она гладила его руку своей, прижимая ее к лицу, и это было… Боги.
– Это ж мне не снится, нет?
И он подошел чуть ближе, и видно было, как кадык дернулся – сглотнул.
– Н-нет…
И он смотрел на ее губы. Смотрел так, словно видел там что-то такое очень интересное, и она боялась до смерти, как никогда еще в жизни не боялась.
– Что мы делаем? – пискнула она – со страху голос стал совсем тоненьким. – В смысле, понятно, что мы… да.
Боги, а вот это ложь, она вообще не понимает, что происходит! Вот жалко, Скифр ее не научила любовному искусству! Ну или как это называется…
– В смысле, понятно, что мы сейчас делаем, но ведь…
И он нежно положил ей палец на губы:
– Заткнись, Колючка.
– Ладно, – выдохнула она и поняла, что уперлась ему в грудь рукой, словно желая оттолкнуть. Она ведь так привыкла отталкивать людей, особенно его, и она заставила себя согнуть руку и просто положить ладонь ему на грудь. Оставалось надеяться, он не заметит, как эта ладонь дрожит.
И Бранд подошел поближе, и ей вдруг до смерти захотелось развернуться и убежать, а потом ее разобрал глупый смех, и она глупо булькнула горлом, не давая смеху вырваться, а потом его губы дотронулись до ее губ. Осторожно, очень нежно, в одном месте, в другом, и тут она поняла, что у нее открыты глаза. И она их быстренько закрыла. Еще б придумать, куда девать руки. Прям как деревянная она вся! А потом ее отпустило.
Он ткнулся в нее носом, и ей стало немного щекотно.
Он тихонько кашлянул, она тоже.
И она прихватила его губу своими, потянула, обняла его за шею и прижала к себе, их зубы с клацаньем столкнулись, и они быстренько расцепились.
Вот тебе и поцелуй. Совсем не похоже на то, как она себе это представляла, боги, сколько же раз она это себе представляла. А ей было очень, очень жарко. Может, от бега, но она же сколько бегала, а ни разу так жарко не было.
Она открыла глаза – он смотрел на нее. Вот этим своим взглядом. И челка на лицо падает. Конечно, это был не первый ее поцелуй, но те ей казались детской игрой. А тут все иначе. Это как настоящий бой отличается от поединка на тренировочной площадке.
– Ух, – выдавила она. – А это… приятно.
И она отпустила его руку и ухватила его за рубашку, и притянула его к себе, и он улыбнулся уголком рта, и она улыбнулась в ответ…
И тут за дверью загремели.
– Рин, – пробормотал Бранд.
И словно по команде, оба обратились в бегство. Дальше по коридору, как воришки, которых застали на месте преступления, потом они сталкивались боками на лестнице, хихикали, как два дурачка, влетели к нему в комнату, Бранд быстро захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно ее дюжина разъяренных ванстерцев штурмовали.
И они притаились в темноте, тяжело дыша.
– Почему мы убежали? – прошептал он.
– Не знаю, – шепнула она в ответ.
– Думаешь, она нас слышит?
– А вдруг? – ужаснулась Колючка.
– Не знаю…
– Значит, это твоя комната?
Он вытянулся, улыбаясь, как король, только что одержавший победу на поле битвы.
– Да. У меня есть своя комната.
– Как и подобает такому герою, – сказала она и обошла ее кругом, внимательно разглядывая.
Много времени это не заняло. В углу стояла кровать с тюфяком, укрытая старым, вытертым до ниток Брандовым одеялом, а в другом стоял, открытый, его рундук. И меч, который раньше принадлежал Одде, у стены. Все. Ну и голые доски пола и голые стены. И тени по углам.
– Мебели не многовато?
– Я еще не все купил…
– Ты еще ничего не купил, – отозвалась она, снова разворачиваясь к нему.
– Здесь, конечно, совсем не так, как во дворце Императрицы, извини уж.
Она фыркнула:
– Я зимовала под перевернутым кораблем с сорока мужиками. Думаю, я как-нибудь потерплю.
Он смотрел на нее, не отрываясь. Она подошла поближе. Этот взгляд. Немного голодный. Немного испуганный.
– Значит, останешься?
– Сегодня у меня других дел нет…
И они снова поцеловались – на этот раз крепче. Теперь уж она не волновалась ни из-за сестры Бранда, ни из-за своей матери, вообще ни из-за чего. Она думала только об этом. О поцелуе. Сначала. А потом обнаружилось, что есть и другие части тела… Она удивилась, что это уперлось в ее бедро, и пощупала, а когда сообразила, что это тычется ей в бедро, быстро отстранилась. Потому что почувствовала себя глупо. И испугалась. А еще ей было жарко, и накатило возбуждение, и она вообще не понимала, что чувствует.
– Извини, – пробормотал он, нагнулся и поднял одну ногу, словно пытаясь прикрыть вспухшее под штанами место, и это выглядело так смешно, что она рассмеялась.
Он обиделся:
– Ну и ничего смешного.
– Да ладно тебе.
И она притянула его к себе за руку, и подцепила его ногу своей, и не успел он охнуть от неожиданности, как они повалились на пол, он на спине, а она сверху, оседлав его. Так обычно заканчивались их поединки, только сейчас все было по-другому.
Она прижалась бедрами и задвигалась, взад и вперед, сначала медленно, потом все быстрее. Она вцепилась ему в волосы и подтащила к себе, щетина защекотала ей подбородок, и их губы так тесно прижались друг к другу, что голова заполнилась его обжигающим дыханием.
Она же его сейчас раздавит… Но ей так понравилось ощущение, а потом она испугалась – как же так, ей это нравится! А потом она плюнула и решила, что пусть все идет как идет, а волноваться она будет потом. И она постанывала с каждым выдохом, и тоненький голосок в глубине попискивал, что это глупо и неправильно, но ей было все равно. Он запустил ей руки под рубашку, одна гладила спину, другая ребра, перебирала их одно за другим, и ее сотрясала приятная дрожь. И она отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на него. Он лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на нее.
– Извини, – прошептала она.
– За что?
И она разодрала рубашку и стащила ее, и она зацепилась за эльфий браслет на запястье, но все-таки Колючка содрала ее и отбросила.
И на мгновение ей стало стыдно – ну что она за женщина, бледная, плоская, кожа да кости. Но он совсем не выглядел разочарованным, напротив, он обхватил ее и прижал к себе и принялся целовать, покусывая губы. Мешочек с костями отца упал ему на глаз, и она закинула его за плечо. И она принялась расстегивать ему рубашку, путаясь в пуговицах, словно они были с булавочную иголку, провела ему ладонью по животу, запустила пальцы в волосы на груди. Браслет светился мягким золотом, и свет этот отражался у него в уголках глаз.
Он поймал ее руку:
– Мы можем… не делать… ну… этого…
Конечно, они могли не делать этого. Более того, наверняка существовала тысяча причин тому, чтобы этого не делать. Но на каждую из этих причин ей было глубоко наплевать.
– Заткнись, Бранд.
И она высвободила руку и принялась расстегивать ему пояс. Она не знала, что дальше делать, но ведь даже у самых дурных получается…
Так что не так-то уж это все сложно, правда?

Как бы один

Они уснули друг у друга в объятиях, но долго это не продлилось. Как же она мечется во сне! Дергается, извивается, дрожит, пинается и катается с боку на бок! После особо удачного удара коленом в бок он проснулся и выкатился из собственной кровати.
Поэтому он устроился на рундуке, на крышке, отполированной до зеркальной гладкости его собственным задом – сколько ж миль туда и обратно он на нем веслом ворочал! Сидел и смотрел на нее.
Она затихла во сне – лицом вниз, руки широко раскинуты. Луч солнца из узкого окна падал ей на спину, одна рука свешивалась с кровати, на полу золотился отблеск света эльфьего браслета. Одна длинная нога высовывалась из-под одеяла, через бедро шел морщинистый шрам, переплетенные золотыми и серебряными кольцами волосы разметались по лицу, и так видел он половину закрытого глаза и маленький кусочек щеки с похожей на стрелу отметиной шрама.
Понятное дело, сидел он с глупой улыбкой. И слушал, как она храпит. Вспоминал, как она храпела ему над ухом, пока они плыли по Священной и Запретной. И как ему это нравилось. И глазам своим не верил – надо же, случилось. Вот она, обнаженная, лежит в его постели.
А потом он вдруг начал беспокоиться.
Что люди-то подумают? Ну, когда узнают, что они… сделали это? Что скажет Рин? И мать Колючки? А если она забеременеет? Он слышал, что с первого раза обычно ничего не бывает, но вдруг? А ведь она скоро проснется. А что, если она больше не захочет быть с ним? И с чего бы ей вообще этого хотеть? И в самом потаенном уголке души зрел самый страшный вопрос. А что, если она проснется и… ничего такого не скажет? Это что ж, получается, у него теперь девушка есть? И что дальше с этим делать?!
– Боги, – пробормотал он и уставился, моргая, в потолок.
В конце концов, они же ответили на его молитвы и привели ее к нему в постель, правда? Ну так с чего бы им забирать ее из постели?
Всхрапнув особенно сильно, Колючка дернулась, потянулась, сжала кулаки, дернула ногами – мускулы ходуном заходили. Высморкнула из носа соплю, утерлась ладонью, протерла глаза другой ладонью и сбросила спутанные волосы с лица. И вдруг застыла, а потом резко вывернула голову и уставилась на него широко открытыми глазами.
– Доброе утро, – сказал он.
Она удивленно пробормотала:
– Значит, это не сон?..
– Похоже, что нет.
Ага. Это самый настоящий кошмар!
Они долго смотрели друг на друга.
– Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила она.
– Нет! – ответил он, пожалуй, слишком поспешно и слишком громко. – Нет. Хочешь, чтобы я ушел?
– Нет.
И она медленно села, натянула одеяло на плечи, выставила колени и широко зевнула.
– Почему? – оказалось, он сказал это вслух.
Она замерла на половине зевка – так и застыла с открытым ртом.
– Что, не задалась вчерашняя ночка, да?
Она вздрогула, словно он залепил ей пощечину.
– Что я сделала не так?
– Ты? Нет! Ты ничего… я о себе говорю вообще-то.
На самом деле он не был так уж уверен, что говорит о себе, но слова вылетали как-то сами по себе:
– Рин же тебе сказала, да? Что мой собственный отец не хотел, чтобы я рождался. Что моя мать не хотела, чтобы я у нее был.
Она нахмурилась:
– Я слышала, твоя мать умерла.
– А разве это не одно и то же?
– Нет. Не одно.
Он не слушал:
– Я вырос, ковыряясь в помойках. Я выпрашивал еду для сестренки. Я возил кости, как раб.
Он не хотел это говорить. Никому и никогда. Но это вырвалось. Само. Как рвота.
Колючка захлопнула рот:
– Я, конечно, сука, дура и задница, Бранд, но не такая уж задница, чтобы заноситься перед тобой из-за всего этого. Ты хороший человек. Человек, которому можно доверять. И все, кто тебя знает, так думают. Колл только о тебе и твердит, Ральф тебя уважает. Ты даже отцу Ярви нравишься – а ведь ему никто не нравится.
Он удивленно поморгал:
– Я же всегда молчу.
– Правильно! Ты слушаешь, что другие люди говорят! А еще ты красивый и хорошо сложен. Мне Сафрит тыщу раз говорила.
– Правда, что ли?
– Они с матерью Скейр целый вечер твой зад обсуждали!
– Ээээ…
– Да от тебя любая девушка без ума будет! К тому же теперь ты не на помойке живешь! Непонятно только, почему ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой…
– В смысле?
Ему и в голову не приходило, что она может сомневаться! Она ж всегда выглядела такой уверенной в себе!
Но она только крепче натянула на плечи одеяло и посмотрела на свои босые ноги с недовольной гримасой:
– Я себялюбива.
– Ты… честолюбива, вот. И мне это нравится.
– Я злая.
– Нет. Ты остроумная. И это мне тоже нравится.
Она осторожно потерла шрам на щеке:
– Я страшная.
Тут он зверски разозлился – даже сам от себя такого не ожидал:
– Какой идиот это сказал? Во-первых, это вранье, во-вторых, я ему рыло начищу!
– Я сама могу кому угодно рыло начистить. В этом вся и проблема. Я не… ну, ты понимаешь.
И она вытащила руку из-под одеяла и почесала бритую половину головы.
– Я не такая, какой должна быть девушка. Или женщина. Никогда не была и не буду. Я не умею…
– Чего?
– Ну… улыбаться. Не знаю… шить. Тоже не умею, вот.
– Мне не нужно ничего зашивать!
И он съехал со своего рундука и встал перед ней на колени. Его сомнения рассеялись. Перед этим все как-то расстроилось, и он не позволит этому случиться снова. Упрется изо всех сил – и не позволит.
– Я засматривался на тебя еще с нашего приезда в Первогород. Или даже раньше.
И он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Может, это и выглядело неуклюже, зато все честно.
– Просто я думал, что такая, как ты, – не для меня.
И он посмотрел ей в лицо, отчаянно пытаясь подобрать нужные слова:
– Я когда смотрю на тебя и понимаю, что ты моя… в общем, я чувствую… словно награду выиграл.
– Награду, на которую никто другой не позарился… – пробормотала она.
– А мне плевать на других! – сказал он и опять разозлился – она даже глаза вскинула. – Ежели они такие дурни и сами не видят, что хоть все море обплыви, лучше тебя не сыщешь, – мне же лучше, вот!
И он замолчал, и залился краской, и подумал, что вот теперь точно все испортил.
– Мне приятней слов в жизни никто не говорил.
И она протянула руку и откинула волосы ему с лица. Так ласково и нежно, словно перышко его коснулось. И он думать не мог, что она может быть такой нежной.
– Мне тоже приятного мало в жизни говорили. Ну так и что ж теперь…
Одеяло сползло с ее голого плеча, и он потянул его вниз и провел рукой по ее боку, по спине, и кожа шуршала о кожу, такая теплая и гладкая, и она прикрыла глаза, и его…
И тут внизу раздался грохот. Кто-то колотил во входную дверь, да так, что стало понятно: надо идти открывать. Бранд услышал скрип отодвигаемого засова и чьи-то голоса.
– Боги, – пробормотала Колючка, в ужасе распахнув глаза. – А если это матушка?
Никогда в жизни они так быстро не одевались – даже когда на них в степи коневоды налетели. Они хватали одежду, кидали ее друг другу, спешно натягивали на себя, он путался в пуговицах и в результате застегнул все сикось-накось, потому что смотрел не на пуговицы, а на то, как она на попе штаны поправляет. Краешком глаза.
– Бранд? – послышался голос Рин.
Они застыли без движения, он в одном сапоге, она и вовсе босая, и Бранд осторожно отозвался:
– Да?
– Ты там как? – Рин поднималась по лестнице.
– Хорошо!
– Ты один?
Она уж у самой двери!
– Конечно!
И тут он сообразил: она же ж может войти! И виновато добавил:
– Ну как бы да.
– Ты врать совсем не умеешь. У тебя там Колючка Бату?
– Ну как бы да.
– Так да или нет? Ты там или не там, Колючка, разрази тебя гром?
– Ну как бы да, там, – пискнула Колючка.
Повисло долгое молчание.
– Мастер Хуннан приходил.
На него словно ушат ледяной воды вылили.
– Сказал, что голубка прилетела, с вестью. На Халлебю напали, и все ж ушли воевать на север, и он собирает всех, кто остался, в поход. Кто-то еще испытание не прошел, кто-то раненный, кто-то еще тренируется – в общем, всех таких он собирает. Встречаются на берегу.
– И он позвал меня? – дрожащим голосом спросил Бранд.
– Он сказал, что Гетланд нуждается в тебе. Еще сказал, что всякому мужу, что готов выполнить свой долг, найдется место на ладье.
Место на ладье. Рядом с братьями по оружию, плечом к плечу. И у него будет цель в жизни. Он будет пребывать в свете. И все надежды и мечты, которые, как он думал, давным-давно перегорели, вдруг ожили и всколыхнулись. И он решительно ответил:
– Сейчас спущусь.
Сердце вдруг забилось быстро-быстро. Он слышал удаляющиеся шаги сестры.
– И ты пойдешь под началом этого ублюдка? – спросила Колючка. – После всего того, что он с тобой сделал? Что он сделал со мной?
Бранд стащил с кровати одеяло:
– Я ж не ради него это делаю. А ради Гетланда.
Она презрительно фыркнула:
– Да ладно тебе. Ты ради себя самого это делаешь.
– Ну хорошо, ради себя. А что, я не заслужил?
Она помолчала, перекатывая желваки на скулах:
– Я так поняла, меня он не звал.
– А ты бы пошла под его началом? – спросил он.
И покидал в одеяло кой-какие вещи и завязал его узлом.
– Конечно, пошла бы. А потом морду б ему набила.
– Может, поэтому он тебя и не позвал.
– Хуннан не позвал бы меня, даже если б он горел, а я б стояла рядом с ведром воды. Никто из них не позвал бы. Воины Гетланда, подумаешь. Смешно слышать. Хотя нет, грустно.
И она застыла с сапогом в руке и нахмурилась.
– А ты не потому ли так быстро убегаешь, чтобы от меня избавиться, а? Потому что ежели что, ты так и скажи. Хватит с нас недомолвок…
– Это не так.
А про себя подумал: да ладно? Отчасти ведь так и есть. Ему нужно вздохнуть свободно. Подумать.
– Иногда мне кажется, лучше бы я осталась в Первогороде, – пробормотала она.
– Ты бы тогда никогда со мной не легла.
– Я бы тогда умерла богатой и прославленной, и единственно о чем бы жалела перед смертью, так об этом.
– Дай мне неделю сроку, – сказал он, перепоясываясь мечом Одды. – Я никуда не сбегаю, но я должен это сделать. У меня может не быть другого шанса.
И она свирепо оскалилась и зашипела:
– Но только неделю! А то пойду и найду себе другого Поднимателя Кораблей!
– Договорились.
И он поцеловал ее. Губы у нее были обметаны, и дыхание кислое – ну и что. И он закинул за спину щит, и подхватил узелок из одеяла, и сделал глубокий вдох, и отправился в стальные объятия Матери Войны.
На пороге он замешкался, словно его что-то остановило, и обернулся. Последний, прощальный взгляд. Ну и проверить: она точно здесь? Это был не сон? Нет, не сон. Вот она сидит. Улыбается. Она так редко улыбалась, и поэтому ему так нравились ее улыбки. Они же на вес золота! И он остался очень доволен, что в этот раз она улыбается не кому-нибудь, а именно ему.

Избранный Щит

С цитаделью Торлбю у Колючки были связаны самые неприятные воспоминания. Последний раз ее сюда привели как убийцу – в цепях. И отправили в подземелье. А перед этим ее привели сюда к телу отца, которое положили в Зале Богов. И он лежал, бледный и холодный, под высоким куполом, и мать всхлипывала рядом, и она посмотрела на суровые лица высоких богов и поняла: она молилась напрасно. И в ней всколыхнулась память о том дне, и вместе с ней гнев, который она почувствовала тогда, гнев, который полыхал в ней с того самого дня. И она вцепилась в мешочек с костями отца и мрачно оглядела высокие двери Зала Богов.
Во дворе, под огромным кедром, тренировались мальчишки. На той самой площадке, на которой тренировалась и она, Колючка, и наставник выкрикивал команды, а они пытались встать в шаткую и неуклюжую щитовую стену. Какие же они еще маленькие. Неуклюжие, и двигаются медленно. Поверить невозможно, что когда-то и она была такой же.
Но Колл уже вел ее дальше.
– Ты – Колючка Бату?
В уголке площадки сидел старик, закутанный, несмотря на жару, в толстый черный мех. На коленях у него лежал обнаженный меч. Он казался таким высохшим, и сгорбленным, и бледным, что Колючка его сразу не узнала. Даже золотой обруч на лбу не помог.
Она неуклюже припала на одно колено рядом с Коллом и уставилась в траву:
– Да, мой король.
Король Атиль кашлянул, прочищая горло.
– Я слышал, что ты, безоружная, убила семерых и заключила союз с Императрицей Юга. Я не поверил.
И он прищурил слезящиеся глаза и смерил ее оценивающим взглядом:
– Но сейчас думаю, что зря.
Колючка с трудом сглотнула:
– Их было только пятеро, мой король.
– Вы только посмотрите на нее, только пятеро!
И он хрипло хохотнул, покивав старым воинам, что стояли рядом. Ответом стала пара кривых улыбок. Остальные слушали разговор с весьма кислыми минами. Они ее по-прежнему презирали, и никакой подвиг не заставит их уважать наглую девчонку.
– Ты мне нравишься, девочка! – сказал король. – Пожалуй, встану против тебя с деревянным мечом!
Вот так. С деревянным, значит, можно, а в поход – нельзя. И она опустила взгляд, чтобы он не заметил, как ее глаза вспыхнули гневом, – так и во второй раз в подземелье можно загреметь.
– Это будет честь для меня, – выдавила она.
Атиль раскашлялся и поплотней закутался в свою шубу.
– Да уж, встану, как только выздоровлю… Мой служитель готовит поистине волшебные микстуры… Тьфу ты, я от этого горького дерьма скоро ноги протяну…
– Отец Ярви – искусный целитель, мой король, – сказала Колючка. – Я бы умерла, если бы не он.
– Да уж, – пробормотал Атиль, глядя куда-то в сторону. – Надеюсь, его искусность и мне сослужит добрую службу. Я должен отправиться на север и преподать этим ванстерцам урок. У Крушителя Мечей, видите ли, возникли вопросы к нам…
И голос его стал злым и скрипучим:
– И что мы ему ответим?
– Сталь! – прошипела Колючка, и другие воины эхом повторили это слово.
Атиль сжал пальцы на рукояти меча, бледная рука его дрожала. И Колючка подумала, что, пожалуй, вряд ли в ближайшее время он сможет встать против нее в учебном поединке.
– Сталь, – выдохнул он и медленно осел, кутаясь в шубу.
И стал смотреть на тренирующихся мальчишек – словно забыл, что Колючка все еще здесь.
– Отец Ярви ждет, – тихо проговорил Колл.
И повел ее по траве прочь, через темный зал и вверх по длинной лестнице, и сапоги их скрипели на камне в темноте, а крики мальчишек гасли далеко внизу.
– С Брандом все хорошо?
– Откуда мне знать? – резко отозвалась Колючка – и тут же пожалела об этом. – Прости. Надеюсь, что да.
– А вы с ним… – и Колл покосился на нее, – … ну… это самое?
– Я не знаю, что мы с ним это самое, – гаркнула она – тьфу ты, опять вспылила, и опять зря. – Прости.
– Я смотрю, тебе скучно.
– Это потому что мне заняться нечем, – прорычала она. – А кое-кто уплыл, между прочим, навстречу славе и подвигам! А я нет!
Она уже много дней пребывала в самом скверном расположении духа, и нынешний ушат презрения от воинов Атиля не способствовал его исправлению. Целыми днями она терзалась беспокойством. А что, если Бранд вернется и не захочет больше ее видеть? Или она не захочет с ним больше встречаться? Или он вообще не вернется? После того, как они переспали, в голове стало крутиться гораздо больше вопросов, и ни на один из них она не знала ответа.
– Чертовы мужики, – пробормотала она. – Без них было бы гораздо лучше!
– А я-то чем провинился? – удивился Колл.
– Я не про тебя, – улыбнулась она, взъерошив ему волосы. – Пока.
Заскрипела тяжелая дверь, и она вступила в пещеру чудес. В круглую комнату, слабо освещенную мигающими лампами. Здесь пахло специями и пылью, а по стенам тянулись полки с книгами, банками с сушеными листьями и цветными порошками, черепами животных и какими-то палочками, пучками травы и усеянными блестящими кристаллами камнями.
Сафрит тоже была здесь. Она поманила Колючку с лесенки, которая вела к арке с другой дверью.
– Ты, главное, не волнуйся.
– Чего?
– Все будет хорошо, что бы ты ни решила.
Колючка удивленно посмотрела:
– Вот теперь я заволновалась.
В соседней комнате она увидела отца Ярви. Тот сидел на высоком стуле у очага, посох эльфьего металла поблескивал в свете пламени.
Сафрит у самого порога опустилась на колени и поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом о пол, а Колючка фыркнула и решительно шагнула вперед.
– С каких это пор люди тебе земно кланяются? А, отец Ярви? Я думала, ты отказался от престола…
И тут она огляделась и увидела королеву Лайтлин. Та сидела по другую сторону очага, спустив платье с одного бледного плеча. И прижимала к себе меховой сверток. Конечно, это же принц Друин. Наследник Черного престола.
– Боги.
Они что, сговорились? В каждом углу ее особа королевского рода подстерегает… Она опустилась на одно колено, тут же сбила локтем какой-то кувшин с полки, попыталась поймать его, сбила еще один… в общем, государыню она приветствовала, прижимая к груди груду звякающих осколков и кувшинного содержимого:
– Прошу прощения, моя королева. У меня на колени вставать не очень получается…
И тут же вспомнила, что эти самые слова она произнесла при их последней встрече в порту Торлбю. Перед отплытием. И лицо ее вспыхнуло – прямо как тогда.
Но Лайтлин, похоже, этого не заметила.
– Таковы все лучшие люди.
И она указала на третий высокий стул рядом с очагом:
– Лучше присядь.
Колючка присела, но удобней себя не почувствовала. Королева и служитель склонили головы к плечу, прищурились и разом уставились на нее. Как же они похожи… Они все-таки мать и сын, что бы там ни говорила клятва – мол, что теперь у Служителя нет другой семьи, кроме Общины. Оба они смотрели на нее – и молчали. Под этим двойным оценивающим взглядом Колючка почувствовала себя крошечной, величиной с булавочную головку. А принц все сосал и сосал грудь, а потом высунул из меха тоненькую ручку и дернул за золотую прядку.
– Когда мы последний раз виделись, – наконец произнесла Лайтлин, – я сказала тебе: дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой – делает, что должен, без лишних слов. Похоже, ты хорошо усвоила урок.
Колючка изо всех сил пыталась не нервничать. Конечно, Торлбю казался ей теперь маленьким, а славные воины – не такими уж и славными, но Золотая Королева по-прежнему внушала благоговейный ужас.
– Я старалась, моя королева.
– Отец Ярви сказал мне, что ты хорошо училась. И стала смертельно опасной в бою. Он сказал мне, что ты убила шестерых коневодов в бою на Запретной. И что семеро воинов, посланных убить Императрицу Юга, вступили в бой с тобой, и ты, безоружная, всех их убила.
– Мне помогли. У меня была замечательная наставница и хороший человек рядом – хорошие люди, в смысле. В общем, меня… поддерживали. Да. Хорошие люди.
Губы Лайтлин изогнулись в едва заметной улыбке:
– Ты научилась быть скромной…
– Благодаря отцу Ярви я многому научилась, моя королева.
– Расскажи мне об Императрице Юга.
– Ну…
А что рассказывать? Что она совсем не похожа на королеву Лайтлин?
– Ну… она молодая, невысокого роста, умная…
– И щедрая.
Королева посмотрела на эльфий браслет на запястье у Колючки, который вспыхнул розовым – потому что Колючка залилась краской.
– Я пыталась отказаться от подарка, моя королева, но…
– Я отправляла его, чтобы разрушить союз. А он помог заключить новый. Мое вложение обернулось невиданной прибылью, чего мне еще желать? Не жалеешь, что не осталась в Первогороде?
Колючка растерянно заморгала:
– Я…
– Я знаю, что Императрица просила тебя об этом. Просила стоять за ее плечом, защищать от врагов, помогать в деле управления огромным государством. Не каждому делают такое предложение.
Колючка сглотнула:
– Мой дом – здесь.
– Да. И ты изнываешь от скуки в Торлбю, пока праматерь Вексен закрывает берега моря Осколков для наших кораблей, а ванстерцы терзают наши границы. Славная воительница сидит без дела, пока юнцы и старики идут в бой. Мой царственный супруг наверняка показался тебе не слишком умным. Он подобен человеку, что пытается срезать траву на лугу ложкой, а наточенный серп оставляет ржаветь на полке.
И королева посмотрела на младенца у себя на руках.
– Мир меняется. Так суждено. Но Атиль – не из тех, кто легко принимает перемены. У него хребет из стали, а сталь плохо гнется.
– Он не похож на себя прежнего, – тихо сказала Колючка.
Служитель с королевой обменялись взглядами, значение которых она не поняла.
– Он болен, – сказал Ярви.
– И он должен успокоить чувства тех, кто старше и еще менее расположен к переменам, – сказала Лайтлин.
Колючка облизала губы:
– Я совершила много глупостей, так что не мне обвинять в глупости другого человека. Особенно короля.
– Но ты хотела бы выйти на бой?
Колючка вздернула подбородок и выдержала взгляд королевы:
– Таково мое предназначение.
– Должно быть, твоя воинская гордость уязвлена – ведь тебя не взяли в поход.
– Отец говорил: не возгордись.
– Хороший совет.
Принц уснул, и Лайтлин осторожно отняла его от груди и передала Сафрит. И запахнула платье.
– Твой отец некогда был Избранным Щитом королевы. Так ли это?
– Да. При матери короля Атиля, – тихо сказал отец Ярви.
– И что с ним сталось? – спросила королева.
Сафрит укачивала принца, что-то нежно напевая.
Колючка почувствовала, что мешочек с костями враз потяжелел. И кошки на душе заскребли.
– Его убил Гром-гиль-Горм. В поединке.
– Крушитель Мечей. Опасный противник. Злейший враг Гетланда. И вот теперь мы снова воюем с ним. Некогда и у меня был Избранный Щит.
– Хурик, – сказала Колючка. – Я видела его на тренировочной площадке, видела, как он дерется. Это был поистине великий воин.
– Он предал меня, – сказала королева, не отрывая холодного взгляда от Колючки. – Мне пришлось убить его.
Колючка сглотнула:
– Вот оно как…
– И я искала и не находила ему достойной замены.
Повисло тяжелое молчание.
– А теперь – нашла.
Колючка изумленно распахнула глаза. Поглядела на Ярви. Потом снова на королеву.
– Это меня, что ли?
Ярви поднял увечную руку:
– Ну не меня же.
Сердце Колючки бешено забилось:
– Но… я же не прошла испытание. Не принесла присяги…
– Ты прошла куда более суровые испытания, – сказала королева. – К тому же Избранный Щит обязан клятвой только мне, и никому больше.
Колючка соскользнула со стула и встала на колени у ног Лайтлин. В этот раз у нее получилось это сделать, не сшибив ни единого предмета.
– Скажите мне нужные слова, моя королева, и я поклянусь.
– А ты храбрая.
И Лайтлин подалась вперед и нежно дотронулась до шрама на щеке Колючки:
– Но не спеши. Сначала выслушай нас.
– Не приноси поспешных клятв, – проговорил отец Ярви.
– Это не только великая честь, но и тяжелое бремя. По моему слову ты должна будешь выйти на бой. И может так статься, что ты погибнешь в бою.
– Смерть ждет всех нас, моя королева.
Да о чем тут раздумывать? Все же понятно!
– Я мечтала об этом всю жизнь, с тех самых пор, как взяла в руки меч. Я готова. Скажите, что говорить.
– Отец Ярви?
Колл влетел в комнату, запыхавшийся и весь красный от возбуждения.
– Не сейчас, Колл…
– Ворон прилетел!
И он подал служителю крохотную полоску бумаги, испещренную крохотными буквами.
– Весть от матери Скейр. Наконец-то.
И Ярви развернул грамотку у себя на коленях. Быстро пробежал глазами. Колючка восхищенно следила за ним: надо же, он читает! Читает слова, написанные буквами на бумаге! Это ж волшебство, не хуже того, что Скифр в степи показывала!
– И что там сказано? – спросила Лайтлин.
– Гром-гиль-Горм принимает вызов короля Атиля. Он прекратит набеги – до дня летнего солнцестояния. В этот день воины Ванстерланда и Гетланда встретятся в битве у Амонова Зуба.
И Ярви свернул записку и прищурился.
– Что еще?
– Крушитель Мечей тоже шлет нам вызов. Он вызывает короля Атиля биться с ним один на один.
– Поединок, – проговорила Лайтлин.
– Поединок.
– Король не сможет выйти на бой.
И Лайтлин посмотрела на своего сына. На служителя.
– Он не успеет выздороветь к сроку.
– Мы будем уповать на Отца Мира – возможно, до этого не дойдет.
– Твои круги движутся, отец Ярви.
И он смял бумажку и бросил ее в огонь.
– Да, движутся.
– В таком случае, мы должны быть готовы выступить на север через неделю.
Королева Лайтлин встала. И выпрямилась. И Колючка, все еще стоявшая перед ней на коленях, подумала, что за такой женщиной можно и на смерть пойти. Ибо она сурова, мудра и прекрасна.
– Хорошо. Пусть она выучит слова клятвы.

Халлебю

Прошел дождь, и пламя пожара угасло. Все сгорело. Или почти все. Из земли торчала пара обожженных остовов. Несколько почерневших печных труб. От деревни Халлебю остался втоптанный в грязь пепел и щепки. По пожарищу бродили какие-то люди, пытались отыскать что-нибудь полезное. Ничего не находили. Еще несколько человек стояли, свесив головы, вокруг только что вывороченной земли.
– Здесь и в лучшие-то времена посмотреть было не на что, – пробормотал Бранд.
– А сейчас и времена-то не лучшие… – отозвался Раук.
На развалинах сгоревшего дома стоял на коленях старик – весь в саже, тонкие волосы развевались на ветру. И хрипло повторял, глядя в небо:
– Они увели моих сыновей. Увели моих сыновей. Увели моих сыновей…
– Бедный дядька…
И Раук утер ладонью текущий нос и поморщился, взвешивая на руке щит. Они как из Торлбю отплыли, он все морщился.
– С рукой что-то? – спросил Бранд.
– Стрелой попали пару недель назад. Ничо страшного.
Выглядел Раук не очень. Какой-то весь исхудавший, изможденный, даже глаза какими-то бесцветными стали – ни следа не осталось от прежнего боевого задора и наглости. Бранд и в жизни не думал, что будет скучать по прежнему Рауку – и на тебе.
– Щит понести?
Раук сначала было вскинулся – мол, как так? А потом враз сник и тихо ответил:
– Спасибо.
И уронил щит, застонал сквозь стиснутые зубы и пару раз крутанул рукой:
– Рана-то плевая, а как болит, зараза…
– Наверняка уж скоро затянется, – подбодрил Бранд, закидывая второй щит за спину.
Похоже, сегодня они им все равно не понадобятся – ванстерцы уже давно ушли. Ну и к лучшему – Хуннан собрал весьма жалкое ополчение. Пара десятков мальчишек в доспехе не по росту, чуть старше Колла, но совсем зеленых. Они стояли и испуганно таращились на пожарище. Несколько седобродых стариков, один и вовсе беззубый, другой лысый, а третий с мечом, заросшим ржавчиной от рукояти до затупившегося кончика. И раненые. Раук, парень, которому выбили глаз, до сих пор кровивший из-под повязок, и еще один, с раненой ногой, от которого толку никакого – он только всех задерживал. Ну и Сордаф, целый и невредимый, насколько мог судить Бранд. Просто Сордаф – он же идиот, это всем известно.
Бранд разочарованно вздохнул. И ради этого он оставил Колючку? Голую. В своей кровати. Вообще без одежды. Да уж, боги свидетели, много дурацких решений он принял в своей жизни, но это – худшее. Пребывать в свете ему захотелось, ага. Лучше б он в тепле сейчас лежал.
Раук растирал руку бледными пальцами.
– Надеюсь, скоро заживет… Как в щитовой стене стоять-то, ежли рука ранена? Ты стоял когда-нибудь?
Раньше он бы с подначкой спросил. А сейчас в голосе звучал лишь страх.
– Да, на Запретной.
Раньше он бы с гордостью ответил. А сейчас ему в голову лезло, как он кинжал всадил в чье-то тело. И ему тоже стало страшно.
– В бою с коневодами. Не знаю, чего они на нас полезли, но… в общем, бой был. А ты?
– Я тоже стоял, да. Стычка была, с ванстерцами, пару месяцев назад.
Раук с шумом втянул в себя сопли, и оба замолчали, вспоминая то, что совсем не хотелось вспоминать.
– Убил кого-нить?
– Угу.
Перед глазами всплыло лицо того коневода.
– А ты?
– Угу, – отозвался Раук, глядя в землю.
– А Колючка шестерых, представляешь? – он произнес это слишком громким и слишком веселым голосом – но боги, как же не хотелось поговорить о том, как он стоял и убивал.
– Ты б видел, как она дралась! Жизнь мне спасла.
– Некоторым нравится, да.
Раук все так же тупо таращился своими бесцветными глазами в землю.
– А остальным, я так понял, нет. Лишь бы это все быстрей кончилось, вот как все думают.
Бранд хмуро оглядел пепелище на месте деревни. А ведь здесь люди жили, надеялись на что-то…
– А помнишь, как раньше все думали? Пойдем в поход, братство, все такое…
– Да, вон оно как все вышло. Не как в песнях.
– Нет, совсем не как в песнях, – и Бранд поддернул оба щита повыше.
– Они увели моих сыновей. Они увели моих сыновей. Они увели моих сыновей…
Мастер Хуннан поговорил с женщиной, которая успела убежать, когда пришли ванстерцы. А теперь шел к ним, засунув правую руку за пояс, более хмурый, чем обычно. Седые волосы развевались на ветру.
– Пришли на закате, два дня назад. Говорит, дюжины две их было, но я думаю, меньше. И при них собаки были. Убили двоих, десятерых увели в рабство, а пятерых или сколько там, кто болен был или слишком стар, в домах спалили.
– Боги, – прошептал кто-то из мальчишек и осенил грудь священным знамением.
Хуннан прищурился:
– Такова война, парень. А ты чего ждал?
– Значит, они уж два дня как ушли.
Бранд поглядел на старика и на парня с раненой ногой.
– И мы не сможем идти быстро. Мы их не догоним.
– Да.
Хуннан смотрел на север, и на скулах у него желваки ходуном ходили. Он смотрел на север, и взгляд его не обещал ничего хорошего.
– Но мы и не можем оставить это неотмщенным. Здесь недалеко ванстерская деревня. Прямо тут, за рекой.
– Риссентофт, – сказал Сордаф.
– А ты откуда знаешь?
Тот пожал плечами:
– Там торжище большое, скотину продают. Мы с дядей по весне туда овец гоняли. Тут брод есть неподалеку.
– Его не стерегут? – спросил Бранд.
– Мы ж не стережем…
– Значит, решено.
Хуннан проверил, как ходит в ножнах меч, и громко объявил:
– Мы переправимся через брод и пойдем на Риссентофт. Давайте, дохляки, вперед шагом марш!
И наставник опустил голову и пошел первым.
Бранд побежал за ним и тихо, чтобы другие не слышали – зачем спорить с вожаком при всех? и так вид у всех унылый – заговорил:
– Мастер Хуннан, подождите. Они плохо поступили с нами, но разве это правильно – делать с ними то же самое?
– Раз мы не можем добраться до пастухов, проредим стадо.
– Это сделали не овцы. И не пастухи. Это были воины.
– Такова война, – скривился Хуннан. – Правильно, неправильно – какое это имеет значение? Король Атиль сказал: последнее слово за сталью. За сталью – значит, за сталью.
Бранд показал на уцелевших жителей Халлебю, копавшихся на пепелище.
– Разве мы не должны остаться и помочь им? Какой смысл сжигать какую-то деревню только из-за того, что она стоит через реку и…
Хуннан резко развернулся к нему:
– Это может помочь следующей деревне! Мы – воины, а не няньки! Я дал тебе второй шанс, парень, но, думаю, зря. Я был прав, в тебе больше от Отче Мира, чем от Матери Войны.
Поглядев на то, что сделала с деревней Матерь Война, Бранд подумал: а чем это плохо-то?
– А если б твоих близких убили, а? Сожгли твой дом? Угнали в рабство твою сестру? Тогда бы ты мстил?
Бранд оглянулся на остальных – люди понуро ковыляли следом. Вздохнул и поддернул два висевших за спиной щита.
– Да, – наконец сказал он. – Я бы мстил.
Правда, все равно непонятно, что в этом во всем хорошего…

Огонь

– Мне, похоже, нужен новый меч.
И Колючка со звоном бросила отцовский клинок на стол.
Рин как раз затачивала чей-то меч. Проведя по нему еще раз точильным камнем, она вскинула хмурый взгляд:
– Где-то я это уже слышала.
– Очень надеюсь, что теперь ты согласишься.
– С чего бы это? Потому что ты переспала с моим братцем?
– Потому что битва грядет. А Королева Лайтлин желает, чтобы ее Избранный Щит вышла на бой с достойным оружием.
Рин отложила точильный камень и подошла, отряхивая ладони от пыли.
– Избранный Щит королевы? Ты, что ли?
Колючка вздернула подбородок и гордо ответила:
– Я.
И они так смотрели друг на друга некоторое время, а потом Рин взяла Колючкин меч, прикинула длину, потерла большим пальцем дешевое навершие и положила обратно.
– Ну, если королева Лайтлин так сказала – значит, так оно и есть.
– Вот и славно, – проворчала Колючка.
– Мне понадобятся кости.
– Для чего?
– Чтобы сплавить с железом, которое пойдет на сталь.
И Рин кивнула в сторону блестящего клинка в тисках на верстаке – того самого, что она точила.
– Для этого я использовала кости ястреба. Еще у меня были волчьи. И медвежьи. Умеючи, можно вселить дух животного в клинок. Так что подбери что-нибудь. Для силы. Чтоб клинок стал смертоносным. Что-то значимое для тебя.
Колючка с мгновенье подумала, а потом ее осенило! Она улыбнулась – точно. Это то, что нужно. Колючка сняла с шеи мешочек и выложила гладкие от времени, пожелтевшие косточки на стол. Она их столько с собой носила. Настало время найти им хорошее применение.
– Как насчет костей павшего героя?
Рин изумленно вскинула брови:
– Хм. Что ж, отлично.

* * * 

Они остановились на усыпанной пеплом прогалине у реки. Стоявшие кольцом камни в центре почернели – здесь, что, пожар был?
Рин скинула с плеча здоровенную сумку с инструментами:
– Вот мы и пришли.
– А зачем ты так далеко забралась?
И Колючка сбросила наземь мешки с углем, с наслаждением выгнула спину и вытерла потное лицо ладонью.
– А чтоб никто не узнал, что я здесь делаю. Кстати. Разболтаешь – убью.
И Рин бросила Колючке лопату:
– А теперь иди к реке и накопай мне глины с тиной.
Колючка мрачно покосилась на нее, потрогала языком дырку в зубах.
– Да уж, со Скифр-то поприятней было.
– Это кто?
– Неважно.
Охнув, она вошла по пояс в поток – леденющий! это летом-то! Но делать нечего, и Колючка принялась выкапывать со дна тину с илом и выбрасывать все это на берег.
У Рин с собой был припасен кувшин. Она положила туда пару сероватых кусков железной руды и черный пепел, оставшийся от костей Колючкиного отца, щепотку песка, две стеклянных бусины, а потом принялась замазывать глиной крышку.
– А стекло для чего? – спросила Колючка.
– Чтоб примеси из железа убрать, – пробормотала Рин, не поднимая глаз. – Чем больше жар в горне, тем чище сталь и крепче клинок.
– Где ты всему этому выучилась?
– Сначала ходила в подмастерьях у кузнечных дел мастера по имени Гейден. Смотрела, как другие работают. Поговорила с купцами, что оружие со Священной возят.
И постучала себя пальцем по голове – на виске осталось грязное пятнышко.
– А остальное сама додумала.
– Гля какая умная…
– В стали хорошо разбираюсь, да.
И Рин аккурат поставила кувшин в самой середине каменного круга.
– Мне еще глина нужна.
И Колючка, ежась, снова влезла в воду, а Рин стала устраивать печь. Она навалила угля, потом камней, замазала все глиной, и в результате у нее получилось что-то вроде домика под куполом, высотой где-то ей по грудь, с дверкой-отверстием внизу.
– Помоги мне.
Рин брала глину прямо руками, Колючка тоже. В четыре руки они быстро обмазывали домик.
– Расскажи, каково это? Ну, быть Избранным Щитом королевы?
– Я об этом всю жизнь мечтала, – сказала Колючка и надулась от гордости. – Королева Лайтлин – наилучшая госпожа, для меня честь служить ей.
Рин покивала:
– Ее не зря Золотой Королевой прозвали.
– Да. Это великая честь.
– Понятное дело. Но каково это? Что ты делаешь-то?
Тут Колючка сникла:
– На самом деле, ничего особенного. После присяги я только и делаю, что стою столбом за плечом королевы, когда она сидит в монетном дворе, и сурово гляжу на купцов, которые к ней приходят чего-то выпрашивать. Они словно на иноземном языке разговаривают, ни слова не разумею в их тарабарщине…
– Не жалеешь, что согласилась? – спросила Рин, загребая очередную пригоршню серой вязкой массы.
– Нет! – резко ответила Колючка, но потом, подумав и пошлепав ладонями по глине, добавила: – Немного. Но такое со мной не в первый раз случается.
– Я смотрю, ты вовсе не такая, как кажешься. Снаружи – бой-баба, а внутри…
Колючка вздохнула:
– Да мы все такие. Не такие, как кажемся.

* * * 

Рин осторожно подула на лопату, и угли ярко заалели, а потом легла на живот и засунула все в отверстие в печи. И принялась дуть, до красноты раздувая щеки. Потом села на корточки, глядя, как занялись наконец угли и в отдушине заплясало рыжее пламя.
– А что у вас с Брандом? – спросила она.
Колючка, конечно, понимала, что ее обязательно об этом спросят. Но что ответить, так и не придумала.
– Не знаю.
– Слушай, разве это такой сложный вопрос?
– Ну вот представь себе – да.
– Так. Ты что, бросила его?
– Нет, – ответила Колючка – и сама удивилась, насколько уверенно прозвучал ее голос.
– А он? Что он сказал?
– Мы обе знаем – Бранд тот еще молчун. Так что я не удивлюсь, если да, он не захочет больше меня видеть. Я не из тех, о ком мужчины мечтают. Ну ты понимаешь.
Рин нахмурилась, помолчала, а потом сказала:
– Вообще-то, мужчины все разные. И мечтают о разном. Женщины, кстати, тоже.
– Но он же сбежал! При первой же возможности!
– Он так долго хотел стать воином. И вот ему выпал шанс.
– Ну да.
И Колючка горько вздохнула.
– Я-то думала, после того, как мы… ну ты понимаешь… станет проще.
– Не стало?
Колючка поскребла бритую голову, нащупала среди щетины безволосую полоску шрама.
– Неа, ни хрена не стало. Я вообще перестала понимать, что происходит, Рин. То есть я очень хочу… но я не понимаю. Я ни на что не гожусь. Только мечом махать.
– Откуда ты знаешь? Может, в тебе откроется талант раздувать мехи?
И Рин бросила их рядом с печным отверстием.
– Если нужно взвалить на себя груз, – пробормотала Колючка, опускаясь на колени, – взваливай, а не скули.
И она сжала зубы и взялась за мехи, и раздувала их до тех пор, пока плечи не заболели, в груди не осталось дыхания, а рубашка не вымокла от пота.
– Поддай еще! – приказывала Рин. – Еще жару!
И стала что-то тихо напевать – оказалось, молитвы. Тому, кто Возжигает Пламя, Той, кто Бьет по наковальне, и Матери Войне, Матери Воронов, что собирает мертвых и превращает ладонь в кулак.
Колючка раздувала мехи до тех пор, пока в воздуховоде не вспыхнуло натуральное пламя ада. В сгущающейся темноте отверстие пылало, как пасть дракона. Она, конечно, вместе со всеми перетащила корабль через верхние волоки, сначала туда, потом обратно, но так, как сегодня, она еще не ухайдакивалась.
Рин фыркнула:
– Отойди, убивица. Я покажу, как это делается!
И она взялась за мехи, спокойная такая, и сильная, и стала раздувать их мощными размеренными движениями – прям как ее брат с веслом управлялся. Угли разгорелись еще сильней, а на небе высыпали звезды, и Колючка пробормотала свою собственную молитву. Молилась она отцу, и привычно поискала пальцами мешочек, но кости отца сплавлялись сейчас со сталью – и это было правильно.
И она влезла в реку и долго пила, а потом отмокала, а потом приплелась обратно и взялась за мехи снова, воображая, что это голова Гром-гиль-Горма, и раздувала и раздувала их, и одежда ее высохла у печи, а потом вновь вымокла от пота. А в конце они работали бок о бок, вместе, и жар упирался своей тяжелой рукой Колючке в лицо, из воздуховода вырывалось красно-синее пламя, а от спекшейся глины шел дым, и в ночное небо взвивались искры, а над вершинами развалился толстый и белый Отче Месяц.
И только когда руки у Колючки уже отваливались, а в груди уже не осталось дыхания, Рин сказала: «Хватит», и они, черные от сажи, упали на спину и лежали, как две вытащенные на берег рыбы.
– И что теперь?
– Теперь ждем, когда остынет.
И Рин вытащила из мешка здоровенную бутыль и выдернула проблку.
– Ну и напьемся мальца.
И она сделала хороший глоток, горло в пятнах сажи дергалось, когда она глотала. А потом утерла рот и передала бутылку Колючке.
– Вижу, ты знаешь дорогу к сердцу женщины!
И Колючка прикрыла глаза и вдохнула запах доброго эля, а потом попробовала его на язык, и проглотила, и облизнула сухие губы. Рин положила лопату на печку, исходящую переливающимся жаром – жарила шипящий на раскаленном металле бекон.
– А ты, я погляжу, и смелая и умелая, а?
– Много кем пришлось работать.
И разбила в лопату яйца – те тут же запузырились.
– Значит, битва будет?
– Похоже на то. При Амоновом Зубе.
Рин посолила яичницу.
– А Бранд там будет сражаться?
– И он, и я. Впрочем, у отца Ярви другое мнение. Но с ним всегда так.
– Я слышала, он хитрый и коварный человек.
– Без сомнения. Но он не слишком-то любит рассказывать про свои хитрости.
– А хитрецы – они все такие.
И Рин перевернула бекон ножом.
– Горм вызвал короля Атиля на поединок. Чтобы все в поединке, а не в битве решилось.
– Поединок? Ну так Атиль – он же мечник, каких поискать!
– Был. Раньше. Сейчас он тяжело болен.
– Доходили слухи, да…
И Рин сняла лопату с печи и села на землю, а лопату положила между ними. От запаха яичницы с беконом Колючка чуть слюной не захлебнулась.
– Вчера видела его в Зале Богов, – сказала Колючка. – Пытался выглядеть молодцом, но, несмотря на все отвары отца Ярви, еле на ногах держался.
– Дело плохо. Раз битва-то надвигается…
И Рин вытащила ложку и передала ее Колючке.
– Да уж. Куда уж хуже.
И они принялись запихивать в рот дымящуюся яичницу, и Колючка готова была поклясться, что ничего вкусней в жизни не едала – еще бы, как у мехов умаялись.
– Боги, – с набитым ртом проговорила она, – женщина, которая умеет жарить отличную яичницу, кует отличные мечи – и к тому же приносит отличный эль? Если с Брандом не выйдет, я за тебя замуж выйду.
Рин фыркнула:
– Если парни по-прежнему будут обходить меня стороной, я, пожалуй, соглашусь!
И они весело рассмеялись. А потом они ели, пили – и немного напились, не без этого. А печка все полыхала и полыхала жаром.

* * * 

– Как же ты храпишь!
Колючка резко проснулась, протерла глаза – оказывается, на сером небе уже показалась Матерь Солнце.
– А то я не знаю.
– Ну что, пора вскрывать печь. Посмотрим, что у нас получилось.
Рин принялась разбивать печь молотом, а Колючка отгребала в сторону все еще дымящиеся угли, прикрывая лицо ладонью – ветер то и дело сносил на нее пепел и золу. Рин взялась за щипцы и извлекла раскаленный, желтый от жара кувшин.
Выставила его на плоский камень, разбила, отгребла в сторону белую пыль и вытащила изнутри какую-то штуку – прямо как ядрышко ореха из скорлупы.
Сталь, сплавленная с костями отца. Пламенеющий темно-красным слиток, величиной с кулак.
– Ну как, получилось? – спросила Колючка.
Рин постучала по слитку, перевернула его – и медленно улыбнулась.
– Да. Получилось.

Риссентофт

В песнях гетландцы Ангульфа Полуногого бросились на ванстерцев подобно ястребам с вечернего неба.
Полусброд мастера Хуннана бросился на Риссентофт подобно стаду баранов с высокой лестницы.
Парень с больной ногой не мог идти, уже когда они подошли к реке, и им пришлось оставить беднягу на южном берегу. Остальные вымокли до нитки на переправе, а у одного парнишки течением утянуло щит. А потом они заплутали в вечернем тумане, и только ближе к вечеру, усталые, стучащие зубами и злые, набрели на деревню.
Хуннан треснул не в меру говорливого юнца по кумполу, велел всем молчать и жестами разделил отряд на несколько групп по пять человек, и отправил осмотреть улицы. Точнее, не улицы, а утоптанную грязь между хибарами.
– Не отставать! – зашипел Бранд на Раука – тот сильно отстал, щит болтался на безвольной руке, а сам парень выглядел совсем бледным и усталым.
– Да тут нет никого, – проворчал беззубый старик, и оказалось, что он прав.
Бранд прокрался вдоль стены и заглянул в распахнутую дверь. Ни души. Даже собак нет. Жилье смердело нищетой – привычный запах. Но отсюда и вправду все сбежали.
– Видно, услышали, что мы подходим, – пробормотал он.
Старик поднял бровь:
– Да ну?
– Тут кто-то есть! – испуганно заорал кто-то, и Бранд сорвался с места и выскочил из-за плетня со щитом наготове.
В дверях дома стоял старик с поднятыми руками. Не большого дома. Или там красивого дома. Просто дома. Сгорбленный, с заплетенными на ванстерский манер седыми волосами. Вокруг стояли, наставив копья, трое Хуннановых парней.
– Я безоружен, – сказал он, поднимая руки еще выше. Руки у него дрожали – неудивительно. – Я не хочу драться.
– Некоторые из нас тоже не хотят, – сказал Хуннан и прошел сквозь строй парней. В руке он держал меч. – Но иногда драка сама нас находит.
– У меня ничего нет.
Старик беспокойно оглядывался на окруживших его воинов. А они все прибывали в числе.
– Пожалуйста. Только не жгите мой дом. Мы его с женой строили.
– А где она? – спросил Хуннан.
Старик сглотнул, горло под серой щетиной судорожно дернулось.
– Умерла прошлой зимой.
– А как насчет жителей Халлебю? Они тоже не хотели, чтобы их дома сожгли.
– Я знаю людей из Халлебю. – Старик облизал губы. – Я к этому отношения не имею.
– Однако ж знаешь, что там случилось, правда?
И Хуннан ударил его мечом и рассек руку. Брызнула кровь, старик вскрикнул, пошатнулся, оползая наземь, ухватился за дверной проем.
– Ух, – сказал кто-то из юнцов.
Хуннан зарычал и рубанул старика по затылку. Звук был такой, словно бревно треснуло. Тот, содрогаясь, перекатился на спину. Изо рта торчал язык. Потом он затих, по каменному порогу растеклась кровь, наполняя алым глубоко вырезанные руны богов, охранявших дом.
Те же самые боги стерегли дома в Торлбю. Видимо, сегодня они были заняты чем-то другим.
Бранд стоял и смотрел в холодном оцепенении. Все случилось так быстро, что он не успел ничего сделать. Даже подумать не успел, что надо бы это остановить. Это просто случилось, а они стояли вокруг и смотрели. И все, теперь ничего не поправишь.
– Рассредоточиться, – сказал Хуннан. – Обыскать дома, потом поджечь их. Сжечь здесь все.
Лысый старик неодобрительно покачал головой, и Бранду стало муторно и гадко, но они сделали, как приказано.
– Я останусь здесь, – сказал Раук, бросил щит на землю и сел на него.
Бранд плечом выбил дверь ближайшего дома и застыл на месте. В низенькой комнатушке, прям как у них с Рин когда-то, у очага стояла женщина. Тощая, в грязном платье, всего на пару лет постарше Бранда. Она стояла, уперевшись рукой в стену, смотрела на него и тяжело дышала. Видимо, напугалась до смерти.
– Ты там как? – спросил Сордаф из-за двери.
– Хорошо… – ответил Бранд.
– Ах ты мать твою! – толстяк довольно осклабился, сунув голову внутрь. – Кто-то тут есть, как я погляжу!
И он размотал веревку, отрезал часть своим кинжалом и дал Бранду.
– Везет тебе, парень, ее по хорошей цене продать можно!
– Да, – сказал Бранд.
Сордаф вышел, покачивая головой:
– В войне ж удача главное, кому-то везет, а кому-то, мать его, нет…
Женщина молчала – и он тоже. Бранд навязал ей на шею веревку, не слишком туго и не слишком свободно, но она даже не двинулась. Он обмотал другой конец вокруг запястья, чувствуя себя странно окоченевшим. В песнях воины именно этим и занимаются, разве нет? Рабов захватывают! Нет, это совсем не похоже на благое деяние. Вообще не похоже. Но если б не он, ее б захватил кто-то другой. Потому что так поступают все воины.
Снаружи уже подпаливали дома. Женщина застонала, увидев тело старика. Застонала снова, увидев, как вспыхнула крыша ее лачуги. Бранд не знал, что ей сказать. Что сказать другим. Он привык молчать, и потому не сказал ничего. У одного парнишки слезы текли, когда он поджигал дома – но он все равно их подпаливал один за другим. Скоро воздух заполнил запах гари, трещало в огне дерево, вспыхнувшая солома улетала высоко в ночное небо.
– Какой в этом во всем смысл? – пробормотал Бранд.
Раук просто потер раненое плечо.
– Всего одна рабыня, – недовольно проговорил Сордаф. – И сосиски. Разве это добыча?
– Мы сюда не за добычей пришли, – строго сказал мастер Хуннан. – Мы пришли сюда совершить благое дело.
А Бранд стоял с женщиной на веревке и смотрел, как горит деревня.

* * * 

Они молча ели черствый хлеб, растянувшись на холодной земле. Никто не разговаривал. Они еще не ушли из Ванстерланда и опасались разводить костер, и каждый сидел, погруженный в свои мысли, в темноте и мрачном молчании.
Бранд дождался рассвета – в черной туче над головой зазмеились серые полосы. Он все равно не спал. Все думал о том старике. И о том, как парнишка плакал, подпаливая крышу. Слушал, как дышит женщина – она теперь его рабыня, собственность. Просто потому, что он навязал ей на шею веревку и сжег ее дом.
– Поднимайся, – прошипел Бранд, и она медленно встала.
Он не видел ее лица, но, судя по поникшим плечам, она не собиралась сопротивляться.
На часах стоял Сордаф. Толстяк дул в ладони, растирал их и снова дул.
– Мы пойдем прогуляемся, – сказал Бранд, кивнув на ближайшую рощицу.
Сордаф ухмыльнулся:
– Еще бы. Ночка-то холодная…
Бранд повернулся к нему спиной и пошел прочь, время от времени дергая за веревку – женщина шла за ним. Они шли через подлесок, молча, под сапогами Бранда хрустели ветки. Вскоре лагерь остался далеко позади. Где-то ухнула сова, и он затащил женщину подальше в кусты, подождал, прислушался – никого.
Он не знал, сколько идти до опушки. Когда они вышли из леса, Мать Солнце уже поднималась на востоке – маленькое серое пятнышко. Он вытащил подаренный Рин кинжал и осторожно срезал веревку с шеи женщины.
– Иди, – сказал он. Она стояла и не двигалась. Он показал пальцем: – Иди. Иди домой.
Она сделала шаг, оглянулась, сделала еще шаг, словно не верила и думала, что это какой-то розыгрыш.
Он стоял и не двигался.
– Спасибо, – прошептала она.
Бранд поморщился:
– Не за что меня благодарить. Просто иди. Уходи.
Она побежала. Он смотрел ей вслед, как она убегает дорогой, которой они возвращались, через мокрую траву, вниз по покатому склону. Матерь Солнце поднималась все выше, и он теперь видел вдали Риссентофт – крохотное черное пятнышко, над которым все еще поднимался дым.
Наверное, Риссентофт выглядел так же, как Халлебю. До войны.
И теперь они опять выглядели одинаково.

Замерзшие озера

Королевская свита остановилась в виду лагеря. Лил дождь, в долину ручейками стекали алые огоньки факелов, под темнеющим небом горели тысячи костров. Воины Гетланда собирались на битву. Колючка спрыгнула с коня и подала королеве руку. Лайтлин, конечно, никакая помощь не требовалась – она управлялась с лошадью гораздо лучше Колючки. Но той очень хотелось быть хоть в чем-то полезной.
В песнях Избранный щит защищал королеву от подосланных убийц, или доставлял тайные послания прям в пасть врага, или сражался в поединках, о которых потом слагали легенды. Оказалось, в жизни все не так, как в песнях. Надо было это давно понять.
Она совершенно потерялась среди огромного множества слуг и рабов, сопровождавших Золотую Королеву подобно хвосту кометы, осаждавших ее бесчисленными вопросами, на каждый из которых у нее находилось время ответить, даже если она в этот момент кормила грудью наследника престола. Король Атиль, конечно, сидел на Черном престоле и все такое, но после нескольких дней в обществе королевы Лайтлин Колючка поняла, кто на самом деле правит Гетландом.
И если с Виалиной их соединяла девичья дружба, то с Лайтлин и намека на такое быть не могло. Никаких задушевных разговоров и просьб называть по имени. Лайтлин была раза в два старше Колючки. Она была женой, матерью, непревзойденным коммерсантом, управительницей огромного хозяйства. Красивая, хитрая, коварная и очень сдержанная. Настоящая женщина. Такая, какой Колючке не стать никогда.
– Благодарю, – пробормотала она, принимая руку Колючки и грациозно – а что она делала не грациозно? – соскальзывая с седла.
– Я всегда к вашим услугам.
Лайтлин не отпустила ее руку.
– Нет. Ты рождена не для того, чтобы торчать за моей спиной на скучных переговорах в монетном дворе. Ты рождена, чтобы сражаться.
Колючка с трудом сглотнула:
– Так дайте же мне шанс.
– Очень скоро ты его получишь.
Лайтлин наклонилась к ней и крепче сжала Колючкину ладонь:
– Клятва верности – обоюдоострое оружие. Однажды я это упустила из виду, но это больше не повторится. Нас с тобой ждут великие дела. О которых будут петь в песнях.
– Мой король? – В голосе отца Ярви звучало беспокойство.
Атиль едва не упал, слезая с лошади, а теперь стоял, ухватившись за плечо Служителя, и тяжело дышал, сжимая обнаженный меч. И выглядел он так, что краше в гроб кладут.
– Мы договорим позже, – сказала Лайтлин, отпуская руку Колючки.
– Колл, вскипяти воды! – приказал отец Ярви. – Сафрит, неси травы!
– Я видел, как этот человек отшагал тысячу миль по ледяной пустыне, – тихо сказал Ральф. Он стоял рядом с Колючкой и, сложив руки на груди, смотрел на Атиля. – Король совсем плох.
– Да. – И Колючка проводила взглядом короля, которого буквально затаскивал на себе в шатер служитель. – А ведь нам в бой идти. Злая удача…
– Отец Ярви не верит в удачу.
– А я не верю в кормчих, а они почему-то ходят за мной по пятам.
Ральф засмеялся и спросил:
– Как здоровье матушки?
Колючка хмуро покосилась на него:
– Ей, как всегда, все не нравится.
– Все ссоритесь?
– Ну, раз уж ты спросил, отвечу: гораздо меньше, чем раньше.
– Да ты что? Похоже, кто-то из вас двоих повзрослел!
Колючка сердито прищурилась:
– А может, кого-то из нас двоих один старый мудрый воин научил ценить семью?
– Ну, тогда вам точно очень повезло в жизни.
И Ральф, глядя в землю, смущенно подергал себя за бороду:
– Я вот тут подумал… наверное, следует мне повидаться с ней.
– Ты просишь у меня разрешения?
– Нет. Но мне все равно хотелось бы его получить.
Колючка закатила глаза и пожала плечами:
– Кто я такая, чтобы становиться между двумя юными возлюбленными?
– Я тоже не стал бы этого делать… – и Ральф красноречиво показал глазами на что-то за ее плечом. – Так, пойду-ка я займусь чем-нибудь полезным…
Колючка обернулась и увидела приближающегося Бранда.
Вообще-то она очень хотела его увидеть. Но стоило этому произойти, как она отчаянно занервничала. Так, словно впервые выходила на тренировочную площадку, причем против него. Они же давно друг друга знают, правда? Но она почему-то не знала, как себя с ним вести. Подначивать и подшучивать, как гребцы на корабле? Жеманиться, как девица, у которой руки просят? Принять царственно-холодный вид, как королева Лайтлин, у которой просят в долг? Осторожничать, как опытный игрок при игре в кости?
Он подходил все ближе, а она с каждым его шагом отступала все дальше на скользкий лед, на замерзшее озеро, и лед скрипел под ее ногами, и в любой момент могла раскрыться полынья. Раскрыться – и поглотить ее.
– Колючка, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.
– Бранд, – сказала она и тоже не отвела взгляда.
– Что, дождалась меня все-таки, а?
Ага. Значит, подшучиваем и подначиваем.
– Женихи в очередь выстраивались перед моим домом – от порога до самого порта. О моей несказанной красоте ходят легенды, ты ж в курсе.
И она зажала одну ноздрю пальцем и смачно сморкнулась на траву.
– У тебя новый меч, – сказал он, поглядывая на ее пояс.
Она поддела пальцем ничем не украшенную крестовину и выдвинула клинок из ножен наполовину. Он вытащил меч целиком, сталь тихонько зазвенела.
– Работа мастера, лучше которого на берегах моря Осколков не сыскать…
– Она молодец, да.
И Бранд провел пальцем по желобку с клеймом Рин, взмахнул мечом крест-накрест, поднял к глазам и смерил взглядом. Мать Солнце вспыхнула на блестящей стали, кончик сверкнул искоркой.
– Не было времени навесить на него что-нибудь нарядное, – сказала Колючка. – Но он мне и без украшений нравится.
Бранд тихонько присвистнул:
– Отличная сталь.
– Сплавлена с костями героя.
– Серьезно?
– Ну, отцовские пальцы слишком долго висели без дела на моей шее.
Он улыбнулся и вернул ей меч, и она обнаружила, что улыбается в ответ.
– Так вроде ж Рин тебе отказала?
– Королеве Лайтлин не отказывают.
На лице Бранда проступило прежнее растерянное выражение:
– В смысле?
– Королева посчитала нужным, чтобы у ее Избранного Щита был приличный меч, – сказала она, задвигая клинок в ножны.
Бранд вытаращился на нее с открытым ртом.
– Я знаю, что ты думаешь, – поникла Колючка. – Ведь у меня даже щита нет.
Тут он захлопнул рот и сказал:
– Думаю, ты и есть щит, причем самый лучший. Был бы я королевой, выбрал бы тебя.
– Извини за прямоту, но королевой тебе не стать.
– Ага, никакое платье не налезет, – и он медленно покачал головой и снова улыбнулся. – Надо же… Колючка Бату – Избранный Щит!
– А у тебя как дела? Еще не спас Гетланд? Я видела, как вы на берегу собирались. Грозное войско юных героев. Не считая парочки грозных вояк преклонного возраста.
Бранд поморщился:
– Спасли, как же. Ничего мы не спасли. Старика в деревне убили. И сосиски сперли. Сожгли деревню, потому что она стояла на ванстерской стороне реки. Женщину в рабство угнали.
Бранд поскреб в голове.
– Я ее отпустил.
– Доброе дело сделал, да?
– Хуннан бы с тобой не согласился. Он бы всем раструбил, какой я недоделанный дурак, но тогда пришлось бы признать, что весь этот поход был дурацкий, так что… – Бранд вздохнул с растерянным видом. – В общем, завтра я приношу воинскую присягу. Вместе с какими-то юнцами, которые не знают, за какой конец меч держать.
Колючка сказала голосом отца Ярви:
– Отче Мир оплакивает методы! А матерь Война радуется результатам! Ну что, доволен?
Бранд опустил глаза:
– Д-да. Наверное.
– Что, недоволен?
– Ты когда-нибудь жалела, что убила кого-то?
– Нет. А что, должна?
– Да нет. Я просто спросил.
– Да нет.
– Значит, тебя и впрямь Матерь Война коснулась.
– Коснулась? – фыркнула Колючка. – Да она мне затрещину дала. Коснулась…
– Я всегда хотел стать воином. Ну, знаешь, братство, плечом к плечу и все такое…
– А знаешь, когда получаешь то, о чем давно мечтал, всегда разочарование наступает.
– Почему же. Иногда оно того стоит, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Теперь-то она точно знала, что значит этот взгляд. А что, если через это замерзшее озеро вполне возможно переправиться? Просто идти шаг за шагом. Страшно, да, но ведь и здорово тоже! И она сделала крохотный шажок навстречу:
– Ты где спишь?
Он не отступил:
– На свежем воздухе, где ж еще.
– Избранному Щиту полагается шатер.
– Хочешь, чтоб я обзавидовался?
– Да нет, он совсем маленький.
И она сделала еще один шаг:
– Но в нем есть кровать.
– Ну-ка, ну-ка…
– И холодно там.
Еще один шажок. Теперь они оба улыбались.
– Одной-то спать.
– Дело поправимое. Могу договориться с Сордафом, он тебе в одеяло напердит – сразу согреешься.
– Сордаф, конечно, мужчина видный, но не в моем вкусе.
И она протянула руку и отвела волосы ему с лица.
– Я кое о ком другом думала.
– Люди смотрят, – тихо сказал Бранд.
– А мне плевать.

Трусость

Они построились и стали на колени. Трое парнишек и Бранд. Двое с копьями набежали на того старика. Третий плакал, когда дома поджигал. А он отпустил единственную рабыню, которую они увели.
Молодцы. Отличные воины, все как один.
Но какие уж есть. А вокруг стояли воины Гетланда в полном вооружении. Совсем скоро Бранд и эти юнцы вступят в их братство. И встанут с ними плечом к плечу в бою с Гром-гиль-Гормом и его ванстерцами. И там, в условленном месте, все они шагнут в объятия Матери Войны.
Король Атиль сильно изменился за тот год, что Бранд его не видел, причем не к лучшему. Кожа его посерела и стала такого же цвета, что и седые волосы, слезящиеся глаза обвелись темными кругами. Он ссохся в своем кресле и едва шевелился, словно Королевский Обруч давил ему на лоб страшной тяжестью. В руках он держал меч, и руки его заметно дрожали.
Отец Ярви сидел на высоком табурете рядом с королем, королева Лайтлин, с очень прямой спиной, сидела с другой стороны: плечи назад, сжатые в кулаки руки на коленях, бледные глаза пристально следят за толпой. Супруг мой болен, но я сильна как никогда, говорил ее вид.
Колючка стояла за плечом королевы, выпятив подбородок, и вызывающе смотрела на собравшихся. Руки она сложила на груди, выставив пылающий ослепительным белым светом эльфий браслет на всеобщее обозрение. Поистине она выглядела как героиня легенд, как настоящий Избранный Щит – от наполовину выбритой головы до пят. Бранд смотрел и не верил, что эта женщина выбралась из его постели всего-то час назад. Ну, хоть что-то приятное во всем этом…
Король медленно обвел взглядом мальчишек и Бранда, потом покашлял, прочищая горло.
– Вы молоды, – сказал он таким сиплым и тихим голосом, что его заглушал хлопающий на ветру полог шатра. – Но мастер Хуннан счел вас достойными присяги в пору, когда Гетланд осажден врагами.
И он немного приподнялся в кресле, и Бранд разом припомнил славного мужа, чьим речам он внимал на морском берегу в Торлбю.
– Мы двинемся к Амонову Зубу навстречу ванстерцам. В такой битве каждый щит на счету!
Тут его скрутил приступ кашля, и он просипел:
– За сталью последнее слово…
И обессиленно упал в кресло, а отец Ярви наклонился и что-то прошептал ему на ухо.
Вечно хмурый мастер Хуннан вышел вперед с мечом в руке и встал над первым мальчишкой.
– Клянешься ли ты в верности Гетланду?
Парнишка сглотнул:
– Клянусь.
– Клянешься ли ты верно служить своему королю?
– Клянусь.
– Клянешься ли ты стоять плечом к плечу со своими товарищами в щитовой стене и повиноваться приказам?
– Клянусь.
– Тогда поднимись, воин Гетланда!
Мальчишка встал, скорее испуганный, чем счастливый, и все вокруг ударили себя кулаками в грудь, и заколотили рукоятями топоров в щиты, и затопали ногами, выражая свое одобрение.
У Бранда разом в горле пересохло. Скоро и его очередь подойдет! Это день, который он будет с гордостью всю жизнь вспоминать! Но тут он вспомнил пепел Халлебю и Риссентофта, истекающего кровью на пороге собственного дома старика, женщину, которую он вел на веревке… нечем тут гордиться, если честно…
Толпа радостно завопила, когда второй мальчишка в третий раз сказал «клянусь» и стоявший за его спиной воин дернул его наверх, как рыбку из пруда.
Бранд поглядел в глаза Колючке, та улыбнулась уголком рта. Он бы улыбнулся в ответ, но его снедали сомнения. Мать, умирая, наказывала: твори добро. Разве добро он творил в Риссентофте?
Третий мальчишка опять плакал, принося свои клятвы, но воины сочли их слезами счастья и гордости, и орали громче прежнего, и звон оружия действовал Бранду на нервы.
У Хуннана заходили на скулах желваки, и взгляд стал еще суровей, когда он шагнул к Бранду. Толпа затихла.
– Клянешься ли ты в верности Гетланду?
– Клянусь, – просипел Бранд. Во рту разом стало сухо.
– Клянешься ли ты верно служить своему королю?
– Клянусь, – просипел Бранд, и сердце бешено заколотилось.
– Клянешься ли ты стоять плечом к плечу со своими товарищами в щитовой стене и повиноваться приказам?
Бранд открыл рот, но слова не шли. Молчание затягивалось. Улыбки исчезали с лиц. Все взгляды были устремлены на него. Поскрипывал доспех, воины тревожно переминались с ноги на ногу.
– Ну? – резко сказал Хуннан.
– Нет.
Повисло ошеломленное молчание, похожее на затишье перед грозой, а потом толпа удивленно зароптала.
Хуннан смерил его неверящим взглядом:
– Что?
– Поднимись, юноша, – донесся до него скрипучий голос короля.
В ропоте толпы теперь слышалась ярость.
– О таком мне еще не приходилось слышать. Почему ты отказываешься принести клятву?
– Потому что он трус, – рявкнул Хуннан.
Толпа зароптала сильнее, послышались гневные выкрики. Мальчишка, стоявший рядом с Брандом, смотрел на него удивленно раскрытыми глазами. Ральф сжал кулаки. Отец Ярви заломил бровь. Колючка зло скривилась и шагнула вперед, но королева предостерегающе подняла палец.
Поморщившись от напряжения, король поднял исхудалую руку, и толпа затихла. Атиль не отводил глаз от Бранда:
– Я спросил его, не тебя.
– Может, я и трус, – сказал Бранд, и странное дело, голос его прозвучал громче и смелей, чем обычно. – Давеча мастер Хуннан убил старика-фермера, и я струсил и не остановил его. Мы сожгли деревню, и я струсил и не возразил. Во время испытания он выставил троих учеников против одного, и я струсил и не посмел заступиться. А ведь воин должен защищать слабых от сильных! Разве нет?
– Лжешь! Будь ты проклят! – взревел Хуннан. – Да я…
– Ты! Придержи язык! – рявкнул отец Ярви. – Говорить будешь, когда король разрешит!
Наставник смерил его ненавидящим взглядом, но Бранду было все равно. У него словно камень с души упал. Словно он все время нес на себе «Южный ветер», а тут вдруг избавился от ноши. И он впервые за все время с тех пор, как покинул Торлбю, чувствовал, что наконец-то пребывает в свете.
– Бесстрашный воин, говорите? – И он указал на Колючку. – Вот она. Колючка Бату, Избранный Щит королевы. В Первогороде она одна сражалась с семью воинами и спасла Императрицу Юга. По всему морю Осколков поют о ней песни! А вы – вы набираете в войско мальчишек, которые не знают, с какой стороны браться за копье! Что это за самоубийственная гордость? Что это за глупость? Я мечтал стать воином. Служить тебе, мой король. Защищать свою страну. Встать плечом к плечу с братьями по оружию.
И он посмотрел Хуннану прямо в глаза и пожал плечами:
– Если быть воином значит именно это – тогда нет, я не хочу быть воином.
Толпа снова вскипела гневными криками, и снова король Атиль поднял дрожащую руку и призвал всех к тишине.
– Многим здесь не по нраву твои речи, – сказал он. – Но это не речи труса. Среди мужчин есть и те, кого коснулся Отче Мир.
Усталый взгляд его перешел на отца Ярви, потом упал на Колючку, и одно веко задергалось.
– А среди женщин бывают такие, кого коснулась Матерь Война. Смерть… ждет нас всех.
И вдруг лежавшая на мече рука задрожала сильнее обычного.
– Но каждый из нас должен отыскать… достойную дорогу… к ее… двери…
И он чуть не выпал из кресла. Отец Ярви соскочил со стула и успел его подхватить. Меч соскользнул с колен и упал в грязь. Служитель с Ральфом подняли короля с кресла и увели в шатер. Голова Атиля безвольно качалась. Ноги волочились по грязи. Толпа роптала все громче и громче, теперь в ее голосе слышался страх.
– Король меч уронил!
– Плохая примета…
– Не будет нам удачи в бою!
– Нет нам милости от богов…
– Успокойтесь! – Это поднялась королева Лайтлин и окатила толпу ледяным презрительным взглядом. – Что я вижу? Воинство Гетланда или толпу судачащих рабынь?
Она подняла из грязи королевский меч и прижала его к груди, как делал это король. Но руки ее не дрожали, и глаза глядели твердо, и голос звучал громко и уверенно.
– Сейчас не время для сомнений! Крушитель Мечей ждет нас у Амонова Зуба! Король не с нами, но мы знаем, что он сказал бы!
– Последнее слово за сталью! – выкрикнула Колючка, и эльфийский браслет вспыхнул яростным красным.
– Сталь! – взревел мастер Хуннан, вскидывая меч.
С железным шорохом обнажались мечи, и острия их грозно вздымались к небу.
– Сталь! Сталь! Сталь! – взревела в тысячу глоток толпа.
И только Бранд стоял и молчал. Он всегда думал, что добро и благо – это когда ты сражаешься плечом к плечу с братьями. А теперь оказалось, что, возможно, благо заключается в том, чтобы не сражаться вовсе.

Назначенное место

Воинства Ванстерланда и Гетланда стояли друг против друга над глубокой зеленой равниной.
– Какая трава высокая, здесь, наверное, хорошо овец пасти, – заметил Ральф.
– Или сойтись в бою.
Колючка, прищурившись, оглядела выстроившихся ванстерцев: фигуры воинов четко выделялись на фоне яркого неба, иногда в свете Матери Солнца вспыхивали клинки. Ванстерцы стояли в не слишком плотной щитовой стене, между яркими пятнами щитов остро торчали копья, над центром вяло болталось темное знамя Гром-гиль-Горма, перед строем маялась кучка лучников, а на флангах стояли легковооруженные застрельщики.
– Словно в зеркало глядимся, так похоже на нашу армию, – пробормотал отец Ярви.
– Вот только над ними чертова эльфья башня торчит, – мрачно отозвалась Колючка.
Над дальним концом ванстерских порядков вздымался Амонов Зуб – плетенная из эльфьих металлических прутьев полая внутри башня, коническая, узкая. Громадина в тридцать человеческих ростов, торчащая над скальным выступом.
– А для чего ее построили? – восхищенно разглядывая Зуб, спросил Колл.
– Кто ж теперь скажет? – отозвался служитель. – Сигнальная башня? Памятник эльфьему высокомерию? Храм Единого Бога, которого они разбили на множество богов?
– Я скажу тебе, чем она станет, – и Ральф обвел мрачным взглядом собранное в ее тени войско. – Могильным памятником. Здесь сотни и сотни лягут.
– Сотни и сотни ванстерцев, – резко отозвалась Колючка. – И потом, нас больше.
– Да, – согласился Ральф. – Но битвы выигрывают опытные воины, а числом мы их почти не превосходим.
– К тому же Гром любит прятать своих конников, – заметил отец Ярви. – И да, наши армии почти равны по численности.
– И у них есть король, а у нас… – и Ральф оглянулся на лагерь.
Атиль не вставал с одра болезни с прошлого вечера. Поговаривали, что Последняя дверь уже раскрылась перед ним, и отец Ярви не отрицал этого.
– Даже победа в этой битве ослабит Гетланд, – сказал служитель. – И праматерь Вексен знает это. Этот бой – часть ее плана. Она знала, что король Атиль примет вызов. Мы выиграем лишь в том случае, если битвы не будет.
– И что, у тебя наготове какое-то эльфье волшебство, чтобы остановить ванстерцев? – спросила Колючка.
Отец Ярви бледно улыбнулся:
– Надеюсь, немного служительской магии нам поможет.
Колл оглядывал войско на том краю долины, пощипывая редкую щетинку у себя на подбородке.
– Интересно, Фрор там?
– Вполне возможно, – ответила Колючка.
А ведь они с ним тренировались, смеялись, дрались и гребли на одном корабле.
– А что ты будешь делать, если вы встретитесь в бою?
– Убью, наверное.
– Тогда лучше уж вам не встречаться, – и Колл поднял руку. – Едут!
Гормово знамя в центре двинулось с места, от строя отделился отряд всадников и порысил вниз по склону. Колючка проложила себе дорогу среди отборных королевских воинов и подошла к Лайтлин, но королева жестом отослала ее.
– Держись сзади, Колючка. И капюшона не снимай.
– Мое место рядом с вами.
– Сегодня ты не мой щит, сегодня ты мой меч. Иногда меч лучше не показывать до времени. Когда время придет, ты узнаешь.
– Да, моя королева.
Весьма неохотно Колючка вновь накинула капюшон, подождала, пока королевская свита тронет коней, и, сгорбившись в седле подобно вору, которому не место в песнях о героях, поехала последней. А они скакали вниз по склону, мягкая земля комьями летела из-под копыт. С ними мчались два знаменосца – один с золотым штандартом Лайтлин, второй с серым Атиля. Знамена весело хлопали на ветру.
Ванстерцы все приближались. Двадцать самых славных их воинов – в высоких шлемах, суровых, с заплетенными в косы волосами, с золотыми кольцами в кольчугах. А впереди скакал человек в ожерелье из наверший мечей поверженных врагов, четырежды обернутом вокруг мощной шеи. Человек, который убил отца Колючки. Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, в полном блеске боевой славы. Слева скакал его знаменосец, здоровенный раб-шенд в усаженном гранатами рабском ошейнике, черное знамя развевалось над ним. А справа ехали двое крепких светловолосых парнишек. Один насмешливо улыбался и вез за спиной огромный щит Горма, а второй презрительно кривил губы и держал здоровенный Гормов меч. А между ними и королем, сжав зубы так крепко, что жилы вздулись на бритой голове, скакала мать Скейр.
– Привет вам, гетландцы!
Копыта гигантского жеребца Горма глухо затопали, когда он придержал коня в болотистой низине. Гром улыбался яркому небу.
– Матерь Солнце улыбается нашей встрече!
– Хорошее предзнаменование, – заметил отец Ярви.
– Для кого из нас? – засмеялся Горм.
– Возможно, для нас обоих? – И королева Лайтлин дала шенкелей своей лошади.
Колючка умирала как хотела двинуться следом – она ж должна защищать королеву! – и с трудом удержалась, чтобы не всадить пятки в бока своему скакуну.
– Королева Лайтлин! Вижу, красота ваша и мудрость не подвержены действию времени…
– Равно как ваша сила и мужество, – ответила королева.
Горм задумчиво почесал в бороде:
– Когда я в последний раз был в Торлбю, меня не удостоили столь вежливых речей!
– Мой муж говорит: хороший враг – лучший дар богов. Что ж, у Гетланда такой враг есть – Крушитель Мечей.
– Вы мне льстите, и мне, не скрою, это по нраву. Но где же король Атиль? Я так хотел обновить узы дружбы, соединившие нас в Божьем зале!
– Боюсь, супруг мой не сможет с вами встретиться, – сказала Лайтлин. – Сегодня я за него.
Горм недовольно выпятил губы:
– Жаль, такой прославленный воин не сможет участвовать в битве! Но Матерь Воронов никого не ждет, даже великих.
– У нас есть выбор, – и Ярви подъехал поближе. – Мы можем избежать кровопролития. И тем избавить северян от ярма Верховного короля в Скегенхаусе.
Горм заломил бровь:
– Ты не только служитель, но и волшебник?
– Мы молимся одним и тем же богам, поем песни об одних и тех же героях, страдаем от такой же погоды. И все же праматери Вексен раз за разом удается стравить нас. Если сегодня при Амоновом Зубе начнется бой, при любом победителе в выигрыше останется только она. А ведь Ванстерланд и Гетланд, объединившись, могут достигнуть столь многого!
Отец Ярви подался вперед в седле:
– Так давайте же разожмем кулак и протянем открытую ладонь! И заключим союз!
Колючка при этих словах ахнула от удивления – и не она одна. По рядам воинов с обеих сторон пробежал ропот, кто-то выругался, люди обменивались сердитыми взглядами. Но Крушитель Мечей поднял руку, призывая войско к тишине.
– Смелая идея, отец Ярви. Вы, без сомнения, известный своей хитростью человек. И говорите словами Отче Мира, как и подобает служителю.
Горм с недовольным видом пожевал губами, длинно выдохнул через нос и вздохнул.
– Но, боюсь, это невозможно. Моя служительница придерживается иного мнения.
Ярви удивленно заморгал и поглядел на мать Скейр:
– Разве?
– Я говорю о моей новой служительнице.
– Приветствую, отец Ярви.
Гормовы молодые оруженосцы разъехались, чтобы дать дорогу другому всаднику. Укутанному с ног до головы в плащ всаднику на бледном коне. Она опустила капюшон, и ледяной ветер растрепал желтые волосы, а глаза на изможденном лице вспыхнули лихорадочным блеском. Улыбка же ее полнилась такой злобой и горечью, что хотелось отвести взгляд и не смотреть.
– Думаю, вы знакомы с матерью Исриун, – пробормотал Горм.
– Одемово отродье, – прошипела королева Лайтлин – похоже, появление Исриун явно не входило в ее планы.
– Вы ошибаетесь, моя королева, – и Исриун криво улыбнулась. – Моя единственная семья теперь – Община. Так же, как и у отца Ярви. Наша единственная мать – праматерь Вексен. Разве не так, братец? После того, как сестра Скейр не справилась с поручением в Первогороде, праматерь утратила к ней доверие.
У Скейр дернулась щека.
– И праматерь отправила меня занять ее место.
– И ты позволил? – пробормотал Ярви.
Горм снова пожевал губами, и вид у него был кислей прежнего.
– Я принес клятву верности Верховному королю и не могу нарушить ее.
– Сила Крушителя Мечей равна его мудрости, – сказала Исриун. – Он знает свое место в порядке вещей, мудро устроенном Единым Богом.
Горм скривился еще больше, но промолчал.
– А вот вы в Гетланде свое место явно забыли. Праматерь Вексен требует наказать вас за высокомерие, наглость и вероломство! А сейчас Верховный король собирает великую армию из людей Нижних земель и инглингов – тысячи и тысячи воинов! И он призывает на битву сильнейшего из них – Йиллинга Яркого! Он их возглавит! Море Осколков не видело армии, многочисленней этой! Они пойдут на Тровенланд во славу Единого Бога!
Ярви фыркнул:
– И ты заодно с ними, да, Гром-гиль-Горм? Нравится тебе ползать на коленях перед Верховным королем? И класть земные поклоны перед его Единым Богом?
Ветер забросил прядь длинных волос на покрытое шрамами лицо Горма, но тот сохранял неподвижное спокойствие статуи.
– Я держу клятвы, которые дал, отец Ярви.
– И все же, – продолжила Исриун, нервно ломая руки, – Община всегда ратует за мир. Единый Бог даст вам прощение, хотя вы его и не заслуживаете. Избегать кровопролития – богоугодный замысел. Поэтому мы держимся нашего предложения – пусть поединок королей разрешит наш спор.
Тут она злорадно оскалилась:
– Правда, Атиль слишком стар, слаб и болен. Он не сможет вступить в бой. Без сомнения, таково наказание Единого Бога за вероломство.
Лайтлин покосилась на Ярви, и служитель незаметно кивнул.
– Атиль выслал меня вместо себя, – сказала она, и сердце Колючки, и без того часто бившееся, заколотилось о ребра. – Вызов королю – это вызов и королеве.
Мать Исриун презрительно рассмеялась:
– И ты сразишься с Крушителем Мечей, позолоченная королева?
Лайтлин оскалилась:
– Ты, верно, забыла, детка. Королева не сражается. Вместо меня на бой выйдет мой Избранный Щит.
И тут на Колючку снизошло страшное спокойствие, и на ее скрытом капюшоном лице расцвела улыбка.
– Это жульничество! – тявкнула Исриун – теперь она уже не улыбалась.
– Это закон, – отрезал Ярви. – Служитель короля обязан знать его. Вы вызвали нас на бой. Мы приняли вызов.
Горм отмахнулся огромной лапищей, словно от надоедливой мухи:
– Жульничество это или по закону, мне все равно. Я выйду против любого, – в голосе звучала скука. – Показывай свого поединщика, Лайтлин, и завтра на рассвете мы встретимся на этом поле, и я убью его, и сокрушу его меч, и повешу его навершие на мою цепь.
И он обвел глазами войско Гетланда.
– Однако твой Избранный Щит должен знать, что Матерь Война дохнула на меня в колыбели, и предсказано, что не дано мужу убить меня.
Лайтлин изогнула губы в ледяной улыбке, и тут все щелкнуло, как детали в замке, и стало на место, и замысел богов в отношении Колючки Бату стал очевиден.
– Мой Избранный Щит – не муж.
Настало время обнажить меч. Колючка сорвала и отбросила плащ. В гробовом молчании воины Гетланда расступились, и она тронула своего коня и поехала между ними, не сводя глаз с короля Ванстерланда.
И когда он увидел ее, лоб его прорезала глубокая складка.
– Гром-гиль-Горм, – тихо сказала она, поравняв коня с Ярви и королевой. – Крушитель Мечей.
Конь матери Исриун шарахнулся в сторону.
– Творитель Сирот.
И Колючка придержала лошадь рядом с ним, и на его хмурое лицо пал отсвет яростного алого света ее эльфийского браслета. А она нагнулась к нему и прошептала:
– Тебе конец.

Храбрость

Потом они некоторое время лежали, не шевелясь. Ее волосы щекотали лицо, ребра упирались в его ребра с каждым жарким вдохом. Она поцеловала его открытый рот, потерлась носом о щеку, а он лежал и не шевелился. Она соскользнула с него, вытянулась рядом с довольным ворчанием, и он лежал и не шевелился. И он прижалась к нему, положила голову на плечо, и дыхание ее замедлялось, замедлялось, замедлялось, а он лежал и не шевелился.
Наверное, он должен был держать ее крепко, как скряга держится за свое золото, досуха выжать каждый миг, пока они еще вместе.
Но Бранд… не мог. Ему было муторно и погано на душе. А еще он боялся. И ее потная кожа липла к его, и жар ее тела душил, и он вывернулся из ее объятий и встал, запутался в темноте головой в пологе, с проклятиями захлопал ладонью и отбросил его. Полог захлопал и обвис, покачиваясь.
– Ты решил наказать мой шатер за недостойное поведение? – донесся до него ее голос.
Ее скрывала темнота. Только на плече отражался полумесяц света – видно, она приподнялась на локте. Глаза блестят. И золото в волосах.
– Значит, ты с ним сразишься?
– Ну да.
– С Гром-гиль-Гормом.
– Разве что он устрашится и не явится.
– С Крушителем Мечей. Творителем Сирот.
Имена тяжко падали в глухую темноту. Имена, от которых у самых великих воинов поджилки тряслись. Имена, которыми матери пугали непослушных детей.
– Сколько раз он выходил на поединки?
– Говорят, раз двадцать.
– А ты?
– Ты знаешь, сколько, Бранд.
– Знаю. Нисколько.
– Ну, примерно.
– Сколько людей он убил?
– Кладбища полны ими.
Теперь ее голос звучал сурово, и на одеяло падал злой красный отблеск браслета.
– Больше, чем кто-либо на море Осколков.
– Сколько наверший мечей у него болтается на цепи? Сотня? Две сотни?
– И среди них то, что принадлежало моему отцу.
– Хочешь пойти по его стопам?
Браслет вспыхнул сильнее, осветил сердитые складки у губ.
– Ну, раз ты спросил, отвечу. Я собираюсь убить этого здоровенного ублюдка и бросить его труп воронам.
Повисло молчание, снаружи кто-то прошел с факелом, рыжий свет осветил Колючкину щеку, на щеке проступил шрам в форме звездочки. Бранд опустился на колени, лицом к лицу с ней:
– Мы можем уехать.
– Нет. Не можем.
– Отец Ярви. Это он подбил тебя на это. Это все обман, мошенничество чистой воды. Как с этим отравителем в Ялетофте. Это его хитрый план…
– А хоть бы и так? Я не ребенок, Бранд, я все понимаю. Я дала клятву отцу Ярви. И королеве. И я прекрасно понимала, что к чему. Я знала, что должна буду выйти на поединок. Я знала, что могу умереть, защищая ее.
– Если поедем верхами, к утру будем уже в десяти милях отсюда.
Она сердито отпинала одеяло и опрокинулась на спину, закрыв руками лицо.
– Мы не сбежим, Бранд. Ни ты, ни я. Я сказала Горму, что ему пришел конец. Все очень расстроятся, если я не явлюсь, как ты считаешь?
– Мы можем поехать на юг, в Тровенланд. Наняться на корабль, поплыть вниз по Священной. В Первогород. Виалина приютит нас. Ради всех богов, Колючка, он же Крушитель Мечей…
– Бранд, хватит! – рявкнула она, да так неожиданно, что он отшатнулся. – Думаешь, я всего этого не знаю? Думаешь, у меня в голове все это не крутится, как чертов осиный рой? Думаешь, я не знаю, что по всему лагерю люди сидят, задают себе те же самые вопросы – и получают те же самые ответы?
И она наклонилась вперед, блеснув глазами:
– Я скажу, что ты можешь для меня сделать, Бранд. Ты можешь стать единственным человеком в лагере, который думает, что я выиграю. Или просто притвориться, что так думает. Это не твой выбор, а мой. Я его сделала. А ты выбирай – хочешь ты стать со мной плечом к плечу или нет.
Он стоял на коленях и моргал, словно ему только что залепили пощечину. Затем он сделал длинный вздох, и выдохнул.
– Я всегда буду рядом. Буду стоять плечом к плечу с тобой. Всегда.
– Я знаю. Просто это я должна сегодня бояться.
– Прости.
И он протянул руку и дотронулся в темноте до ее лица, и она прижалась щекой к его ладони.
– Просто… Мы так долго к этому шли. Я не хочу тебя терять.
– А я не хочу теряться. Но ты же знаешь – именно для этого я и рождена.
– Если кто и победит его, так это ты.
Еще б поверить в это…
– Я знаю. Но у меня не слишком много времени.
И она взяла его за запястье и потянула в постель.
– И я не хочу потратить его на разговоры.

* * * 

Бранд сидел с Колючкиным мечом на коленях и полировал его.
Он отполировал его до зеркального блеска, от рукояти до блестящего кончика. Звезды погасли, и небо посветлело, и Матерь Солнце поднялась из-за Амонова Зуба. Сталь сверкает. Клинок наточен. Но он водил и водил по нему тряпицей, бормоча молитвы Матери Войне. Точнее, он бормотал одно и то же, одно и то же:
– …пусть она не умрет, пусть она не умрет, пусть она не умрет…
Чего не имеешь, то и хочешь. А когда получаешь, вдруг наваливаются сомнения. И тогда ты понимаешь, что можешь это потерять – о, тогда оказывается, что тебе это так нужно, так нужно…
Отец Ярви бормотал свои собственные молитвы, приглядывая за стоявшим на огне горшком. Время от времени он бросал туда высушенные листики то из одного мешочка, то из другого. Варево пахло немытыми ногами.
– Хватит уже полировать-то, – сказал он.
– Я не могу быть рядом с ней.
И Бранд перевернул меч и принялся яростно протирать его с другой стороны.
– Все, что я могу, это полировать меч и молиться. И я собираюсь этим заниматься до упора.
Бранд знал, что Колючка не выкажет страха. Но она сидела, положив локти на колени и свесив руки, и даже немного улыбалась, и эльфий браслет на ее запястье ярко горел. На левой у нее был стальной наруч – и все, доспеха она не надела. Только кожаную куртку, прошитую стальными кольцами, туго перевязанную ремнями и поясом, чтобы ничего не болталось. И не за что было ухватиться. Над ней стояла королва Лайтлин и заплетала ее спутанные волосы, туго-туго, умело и быстро, словно убирала ее к свадьбе, а не к бою. Обе они не выказывают страха, – храбро держатся, да. Две самые храбрые женщины в лагере. Которым есть что терять в случае поражения. Им двоим больше всех нужна победа.
И тут Колючка поглядела на него, и Бранд кивнул в ответ. И тоже не выказал страха. Во всяком случае, сделал все, чтобы не показать, как боится. А что он мог еще сделать? Это, да полировать меч и молиться.
– Она готова? – пробормотал отец Ярви.
– Это Колючка. Она всегда готова. Что бы себе ни думали эти идиоты.
Воины начали собираться с первым светом, и теперь вокруг стояла и перешептывалась целая толпа. Люди толпились между шатрами и заглядывали друг другу через плечо. Мастер Хуннан стоял в первом ряду и хмурился так, что, казалось кожа сейчас со лба слезет. Бранд видел их недовольные лица, чувствовал их злость и растерянность. Как это так, какая-то девка сразится за честь Гетланда, а они, присягнувшие воины, будут стоять праздно и смотреть. И кто, главное дело? Девка, которая не прошла испытание. Девка, которую обвинили в убийстве. Она ж даже кольчуги не надела! И щита у ней нет!
Колючка явно плевала на всех их перешептывания и уничтожающие взгляды. Она поднялась – высокая, стройная, быстрая, как паук, прям как Скифр, только выше, и шире в плечах, и сильнее. И она раскинула руки и пошевелила пальцами, сжала зубы, прищурилась и оглядела долину.
Королева Лайтлин положила ей руку на плечо.
– Да пребудет с тобой Матерь Война, мой Избранный Щит.
– Она всегда со мной, моя королева, – отозвалась Колючка.
– Время близко.
И отец Ярви перелил свое варево в чашку и протянул ее здоровой рукой:
– Выпей это.
Колючка принюхалась и отшатнулась:
– Как воняет-то!
– Все полезные отвары пахнут плохо. Это обострит твои чувства, приглушит боль. И ты будешь двигаться быстрее.
– А это не жульничество?
– Мать Исриун воспользуется любыми средствами, будь уверена.
И Ярви снова протянул ей исходящую паром чашку:
– Поединщик королевы должен победить. Остальное – пыль под ногами.
Колючка зажала нос и выпила чашку до дна. Потом сморщилась и сплюнула.
Ральф шагнул вперед, держа щит на манер подноса. На нем лежали два только что наточенных кинжала.
– Точно кольчугу не наденешь?
Колючка покачала головой.
– Скорость – вот мой доспех и главное оружие. Я буду двигаться быстро, нападать неожиданно, и всегда нападать, а не защищаться. А вот они мне пригодятся.
И она взяла клинки и вложила их в ножны на груди и на боку.
– Еще один – пусть он принесет тебе удачу.
И Бранд протянул кинжал, который сковала Рин, тот, что он брал с собой на корабль. Тот, что спас ему жизнь в степи.
– Я его сберегу, не волнуйся, – и Колючка засунула его за пояс сзади.
– Пусть он тебя убережет, – пробормотал Бранд.
– Сколько у тебя клинков, – усмехнулся отец Ярви.
– Меня однажды застали врасплох безоружной, и мне не понравилось, – сказала Колючка. – Лучше умереть до зубов вооруженной.
– Ты не умрешь.
Бранд хотел, чтобы в голосе чувствовалась уверенность. Хотя сердце его разрывалось.
– Ты убьешь этого ублюдка.
– Да.
И она наклонилась поближе:
– Я щас обосрусь от страха.
– А по тебе не скажешь.
– Страх делает тебя осторожной, – пробормотала она, сводя и разводя руки. – Страх помогает выжить.
– Без сомнения.
– Эх, была бы здесь Скифр…
– Тебе больше нечему у нее учиться.
– Немного эльфьей магии нам бы не помешало. Так, на всякий случай.
– Ага, чтоб тебе славы не досталось? Нет уж.
И Бранд показал ей меч, сначала одну сторону, потом другую. Края клинка морозно взблескивали – еще бы, он с первым светом стал их надраивать.
– Не сомневайся.
– Не буду, – сказала она и пристегнула меч сбоку.
И протянула руку за топором.
– А ты почему сомневался? Тогда, на берегу?
Бранд задумался. Перебрал в уме весь этот долгий, странный год. Вспомнил тот день, песчаный берег и что на нем случилось.
– Я хотел творить добро.
И он крутанул топором. Лезвие, испещренное письменами на пяти языках, вспыхнуло.
– Однако если подумать, я просто дурак.
– Если б не сомневался, ты бы меня победил.
– Может быть.
Колючка просунула топор в петлю.
– Я бы провалила испытание, и Хуннан в жизни не дал бы мне второго шанса. Я бы не убила Эдвала. Меня бы не обвинили в убийстве. Я бы не поступила в ученицы к Скифр, не проплыла бы на корабле по Священной, не спасла бы Императрицу, и обо мне бы не пели песни.
– А меня бы взяли в поход, – сказал Бранд. – И я стал бы гордым воином Гетланда и делал то, что прикажет мастер Хуннан.
– А моя мать выдала бы меня замуж за какого-нибудь старого дурака, и я бы неправильно носила его ключ и отвратительно шила.
– И ты не вышла бы на поединок с Гром-гиль-Гормом.
– Нет. И мы бы… и между нами бы ничего не было.
Он долго смотрел ей в глаза:
– Я ни о чем не жалею.
– Я тоже.
И она его поцеловала. Последний поцелуй перед бурей. Мягкое прикосновение ее губ. Горячее дыхание в холоде утра.
– Колючка? – рядом стоял Колл. – Горм уже вышел.
Бранду хотелось заорать в голос, но он заставил себя улыбнуться.
– Быстрей начнешь, быстрей убьешь его.
Он вытащил меч Одды и принялся колотить рукоятью в Ральфов щит, и остальные сделали то же самое, и ударили в щиты, и грохот пошел по войску, и все закричали, зарычали, запели. Она, конечно, совсем не тот поединщик, которого бы они выбрали, но она вышла постоять за Гетланд.
И Колючка, гордо выпрямившись, шла сквозь грохочущий строй, и воины расступались перед ней, как земля перед плугом.
Шла биться насмерть с Крушителем Мечей.

Сталь

– Я тебя заждался, – сказал Гром-гиль-Горм своим певучим голосом.
Он сидел на высоком стуле, а по сторонам стояли на коленях его оруженосцы с мечом и щитом. Беловолосый улыбался Колючке, другой смотрел волком, словно сам собирался броситься в бой. А за ними, у восточного края площадки для поединка, выстроились двадцать ближних дружинников Горма. Там же стояла Матерь Исриун – глаза на худом лице горели злобой, ветер трепал волосы. Рядом мрачно переминалась с ноги на ногу Матерь Скейр. А за ними собрались сотни воинов. Темные их силуэты четко вырисовывались на фоне неба, в котором уже ярко светила поднявшаяся над Амоновым Зубом Матерь Солнце.
– Подумала – пусть еще немного поживет.
Конечно, она храбрилась. Рядом шли королева Лайтлин и отец Ярви. Следом – двадцать лучших воинов Гетланда. И вот она ступила на пятачок примятой скошенной травы. На таких обычно тренировались: восемь шагов в длину и в ширину, по углам воткнуты копья.
Пятачок, на котором умрет либо она, либо Гром-гиль-Горм.
– Не слишком ценный подарок.
Крушитель Мечей пожал плечами, и железные кольца кольчуги с золотым узором тихо зазвенели.
– Когда Последняя дверь близко, время тянется слишком медленно.
– Возможно, Последняя дверь ближе к тебе, чем ко мне.
– Такое возможно.
И он прихватил пальцами одно из болтавшихся на цепи наверший:
– Ты ведь Колючка Бату?
– Да.
– О которой песни поют.
– Да.
– Та, что спасла Императрицу Юга?
– Да.
– И кто получила от нее в награду бесценную реликвию.
Горм поглядел на эльфийский браслет, полыхавший красным у Колючки на запястье, и удивленно поднял брови:
– А я думал, песни врут.
Она пожала плечами:
– Некоторые – да.
– Что бы ты ни сделал, скальдам все мало, правда?
Горм взял у улыбающегося мальчика щит – здоровенный, крашенный черной краской. Край весь в зазубринах – прощальных подарках от людей, которых он убил на вот таких площадках.
– Я тебя уже где-то видел.
– В Скегенхаусе. Ты стоял на коленях перед Верховным королем.
Он дернул щекой – все-таки она его задела этими словами.
– Все мы становимся на колени перед кем-нибудь. Я бы тебя узнал, но ты сильно изменилась.
– Да.
– Ты дочь Сторма Хедланда.
– Да.
– Это был славный поединок.
Хмурый мальчик протянул Горму меч, тот сжал пальцы на рукояти и вытащил его из ножен. Чудовищных размеров у него клинок, Колючка бы с ним только двумя руками смогла управиться. А ему он был словно ивовая веточка.
– Ну что ж, будем надеяться, и о нашем споют что-нибудь веселое.
– Не рассчитывай на тот же исход, – сказала Колючка, наблюдая за отблесками Матери Солнца на его мече.
Он силен, замах у него серьезный, и доспех отличный, но все эти железяки много весят, так что у нее преимущество в скорости. Она выдержит дольше. А вот кто из них в бою хитрее, покажет время.
– Я выходил на поединок раз двадцать и отправил в могилу множество храбрецов, и понял одно. Никогда не рассчитывай на тот же исход.
Горм осматривал ее одежду, оружие – прикидывал и оценивал, точно так же, как и она. Интересно, какие преимущества он увидел. И какие уязвимые места.
– Впрочем, я ни разу еще не бился с женщиной.
– Это будет первый и последний раз. Это твой последний бой.
И она гордо вздернула подбородок.
– Дыхание Матери Войны не защитит тебя от меня.
Он надеялась, что он разозлится, а если разозлится, значит, будет действовать безрассудно. Но король Ванстерланда лишь печально улыбнулся:
– Ох уж эта юношеская самоуверенность. Предсказано, что я не паду от руки мужа.
И он встал, и его громадная тень протянулась по примятой траве: гигант, о которым пели скальды, распрямился во весь свой немалый рост.
– А не что я паду от твоей руки.

* * * 

– Матерь Война, не дай ей погибнуть, – раз за разом выговаривал Бранд, до боли сжимая кулаки. – Матерь Война, не дай ей погибнуть…
Когда поединщики заняли свои места, на равнину опустилась нездешняя тишина. Только ветер посвистывал в траве да птицы хрипло и громко перекликались в свинцовом небе. Тихонько позванивал доспех на нервно переминающихся с ноги на ногу воинах. Мать Исриун вышла на площадку и встала между ними:
– Вы готовы убивать? Вы готовы умереть? – И она подняла руку с гусиным пером. – Готовы ли вы предстать перед судом Единого Бога?
Горм высился над ней, как гора – широкий щит впереди, огромный меч наготове.
– Мать Война будет моим судьей, – прорычал он.
Колючка пригнулась и свирепо оскалилась.
– Плевать, кто там судья. – И она повернула голову и сплюнула. – Я готова.
– Тогда начинайте! – воскликнула Матерь Исриун и бросила перышко, и быстро убежала с площадки.
Перышко медленно-медленно падало, и сотни глаз с обеих сторон следили за ним. Порыв ветра подхватил его, оно запорхало. И падало, падало… Все затаили дыхание.
– Матерь Война, пусть она не умрет, Матерь Война, пусть она не умрет…

* * * 

В тот миг, когда перышко коснулось травы, Колючка прыгнула. Она хорошо помнила уроки Скифр. Они вошли в ее плоть и кровь. Всегда нападай. Бей первая. И последняя. Нападай!
Шаг – и в лицо ей ударил ветер. Горм стоял неподвижно и смотрел. Второй – и она растоптала перышко на траве. Он все еще не двигался с места. Третий – и она налетела на него с боевым кличем, размахнулась топором Скифр, снизу ударила мечом, откованным из костей отца. А вот теперь он двинулся навстречу, и ее клинок столкнулся с его, а топор выбил щепы из его щита.
И в то же мгновение она поняла, что еще никогда не сражалась с человеком такой страшной силы. Она привыкла, что человек пятится, когда она бьет по щиту, привыкла, что, когда бьешь, противник отступает. Но бить по Гормову щиту было все равно что рубить старый дуб. А когда столкнулись их мечи, боль стрельнула от ладони до кончика носа, а зубы щелкнули.
Однако не в правилах Колючки тушеваться после достойного отпора.
Горм опрометчиво выставил левый сапог, и она припала к земле, пытаясь зацепить его бородой топора и повалить на спину. Но с ловкостью, какой не ожидаешь в такой махине, он отступил назад, закряхтел, занося огромный меч – и ударил, как скорпион хвостом. Она едва успела увернуться – тот просвистел под хитрым углом, щеку захолодило. Таким ударом можно перерубить все что угодно – щит, шлем, голову.
Но она изогнулась, выжидая, когда он откроется – а ведь он не может не открыться после такого удара! – но ничего подобного! Горм управлялся со своим чудовищным клинком аккуратно и четко, без гнева и пыла – прям как матушка с иголкой. И глаза у него оставались спокойными-спокойными – он прикидывал, выжидал, и дверь его щита так и не приоткрылась.
Итак, первая схватка окончилась вничью. Она отбежала на позицию – ждем другого удобного случая. Ждем, когда он все-таки откроется.
Медленно, осторожно Крушитель Мечей шагнул к центру площадки, глубоко уперев в грязь левую ногу.

* * * 

– Так его! – выдохнул Ральф, когда Колючка бросилась на врага, осыпая его ударами. – Так его! – клинок загрохотал о Гормов щит, высекая щепы, Бранд сжал кулаки, ногти впились в ладони.
Он охнул, когда Колючка перекатилась, не попав под удар Гормова меча, сверкающей дугой свистнувшего мимо, шутя отбила жуткий удар и отскочила подальше, на безопасное расстояние. Она качалась и пошатывалась, словно пьяный, водя клинками туда и сюда, как это делала Скифр, и Горм внимательно следил за ней поверх щита, пытаясь отыскать закономерность в ее хаотичных движениях.
– А он осторожный, – прошипела королева Лайтлин.
– Мы сорвали с него броню пророчества, – проговорил отец Ярви. – И он боится ее.
Король Ванстерланда медленно шагнул вперед, вдавливая сапог в землю с такой силой, словно закладывал камень в основание монумента собственной славе. Он пребывал в неподвижности, Колючка же, напротив, непрестанно двигалась.
– Словно Матерь Море против Отче Тверди, – пробормотал Ральф.
– Матерь Море всегда побеждает, – сказала Лайтлин.
– Со временем, – тихо добавил отец Ярви.
Бранд морщился и искоса поглядывал на поединщиков – смотреть туда не было сил, и не было сил отвести глаза.
– Матерь Война, пусть она не умрет, Матерь Война, пусть она не умрет…

* * * 

Гормов щит был как ворота цитадели – Колючка не пробилась бы сквозь эту преграду даже с тараном и двадцатью дружинниками. И обойти тоже не получалось. Никогда ей не приходилось видеть такого искусного обращения со щитом. Как быстро он закрывался, а прятался за ним еще быстрее! Но он держал его слишком высоко. С каждым осторожным шагом его левая ножища выдвигалась все дальше, все больше высовывалась из-под края щита – как неразумно, как неправильно… И каждый раз, когда она это видела, ей казалось – вот оно, уязвимое место в его защите.
Завлекательно. Очень завлекательно.
Может, слишком завлекательно?
Только дурак будет думать, что у такого воина нет пары финтов в запасе. А Колючка отнюдь не дура. Будь быстрее, выносливей, умней, говорила Скифр. У нее есть свои финты, да.
И она уставилась на этот сапог, и облизнулась, как кошка на мясо, и смотрела долго, чтобы он заметил взгляд, – и бросилась вперед. Он ударил мечом, но она ждала этого удара и увернулась, и рубанула Скифровым топором – но не ногу, как он ждал, а на уровне плеча. Глаза его расширились, он отшатнулся, вздернул щит, поймал на него топор, но лезвие все равно ударило его в плечо, и кольчужные кольца полетели, как пыль из выбиваемого ковра.
Она ждала, что он отступит, может, даже упадет, но он просто пожал плечами, словно муху отогнал, и пошел вперед, сокращая расстояние – слишком близко для удара мечом! Р-раз! И он двинул ее щитом по губам, и она пошатнулась и попятилась. Боли нет, сомнений нет, голова не кружится! От боли она стала только яснее! Горм взревел, Матерь Солнце блеснула на стали, и она поднырнула под пронесшийся со свистом клинок.
Что ж, эта схватка тоже завершилась вничью. Но теперь они оба ранены.
Кровь на его кольчуге. Кровь на кромке его щита. Кровь на ее топоре. Кровь на губах. Она оскалилась и зарычала, и сплюнула красным в траву между ними.

Кровь

Завидев кровь, воины взвыли, подобно псам, и подняли шум, подобный шуму битвы.
Ванстерцы со своего края долины выкрикивали проклятия и молитвы, а гетландцы со своей стороны ревели, подбадривали и сыпали бесполезными советами. Топоры грохотали о щиты, мечи о шлемы, и к небу подымался гвалт, полный ярости и похоти, способный поднять мертвых из курганов или пробудить богов от спячки.
Ибо людям более всего по нраву смотреть, как другие сражаются со Смертью – ведь это дает им ощутить вкус жизни.
А у края площадки, среди рычащих и орущих ванстерцев, Бранд видел, как побелела от ярости Матерь Исриун, а Матерь Скейр рядом с ней спокойно прищурилась.
Гром размахнулся в заплечном ударе, Колючка увернулась, меч сверкнул совсем близко и взрыл землю, из длинной раны полетели вверх трава и комья. Бранд сунул в рот кулак и закусил костяшки пальцев – сильно, до боли. Стоит ему раз достать ее – все, конец, развалит напополам одним ударом. А поединок словно еще вчера начался, а он как затаил дыхание, так ни разу и не выдохнул…
– Матерь Война, пусть она не умрет…

* * * 

Колючка танцевала, кружила по площадке. Это ее трава. Эта трава принадлежит ей. Она королева этой грязи. Она не слышала вопли воинов, не смотрела ни на Лайтлин, ни на Исриун, ни на Ярви. Даже на Бранда не смотрела. Мир сжался до нее и Сокрушителя Мечей, и нескольких футов травы у них под ногами. И ей нравилось то, что она видела.
Горм уже дышал тяжело, и пот бежал по нахмуренному лбу. Доспех на нем тяжелый, но она не ожидала, что это даст о себе знать так скоро. Он вот-вот выронит щит! Ха! А она может так кружиться часами. Она тренировалась часами, днями, неделями, всю дорогу вниз по Священной и Запретной и обратно.
Она кинулась на него, целясь мечом поверх щита. Слишком высоко, чтобы он нырнул под клинок, и он нырнул, но, как она и рассчитывала, поднял щит. А теперь – шаг в сторону, цепляем топором, верхней кромкой бороды Скифрова топора, по лезвию бегут письмена на пяти языках. Она хотела дернуть щит вниз, заставить его открыться, может, даже сорвать с руки – но просчиталась. Он взревел и резко дернул щит вверх, топор вылетел у нее из руки и, кувыркаясь, улетел высоко в воздух.
Однако в это мгновение тело его осталось без защиты, а Колючку учили бить и не сомневаться. Меч ее свистнул под нижней кромкой его щита и ударил в бок. Он чуть согнулся, переступил ногами. Острие пробило кольчугу и вошло в плоть.
Но удар не остановил его.
Он зарычал, отмахнул мечом, она попятилась, выпад, назад, он ударил снова, еще сильнее, сталь со свистом рассекла воздух, но она уже пятилась, не отпуская его глазами, и снова закружила вокруг.
Он развернулся к ней, и она увидела прореху в кольчуге, болтающиеся кольца и кровь в ране. И она видела, как он бережет бок, когда становится в стойку, и улыбнулась. В левой руке она теперь держала самый свой длинный кинжал.
Топор она потеряла, но в этой схватке победа – за ней.

* * * 

О, теперь-то они ее славили. Как же, она ранила Гром-гиль-Горма! Мастер Хуннан вскинул вверх сжатый кулак, заревел одобрительно. Теперь-то воины, что еще недавно смотрели на нее сверху вниз, оглушительно колотили мечами в щиты, славя ее доблесть.
А те, кто умел складывать висы, уже наверняка нанизывал строки песни в честь ее победы. Они чувствовали вкус победы. А Бранд – нет. У него во рту стоял вкус страха. Сердце колотило о ребра, как молот Рин о наковальню. Он охал и дергался от каждого движения на площадке. И никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Он не мог творить добро. Не мог творить зло. Он вообще не мог ничего поделать!
Колючка рванулась вперед, ударила мечом под щит, да так быстро, что Бранд с трудом проследил за ней. Горм опустил щит, но она уже вскинулась и полоснула поверх щита кинжалом. Горм дернулся назад, отступил на шаг – через все его лицо, через подглазье, нос, щеку, протянулась красная полоса.

* * * 

На нее снизошла радость битвы. Или это так действовал отвар отца Ярви.
Дыхание рвалось из груди, она плясала, не касаясь травы. Сладкая кровь во рту, кожа горит, как в огне. Она улыбнулась, так широко, что покрытые шрамами щеки чуть не лопнули.
Порез под глазом Горма кровил, по лицу, с перерубленного носа, змеились струйки крови, стекали в бороду.
Он начал уставать. Он был ранен. Он терял бдительность. В ее глазах он был взвешен и измерен, и знал это. Она видела страх в его глазах. И сомнение. И он боялся и сомневался все сильнее.
Щит он держал еще выше – прикрывал раненое лицо. Стойка стала менее собранной, державшая меч рука ослабела. Он еще дальше, чем обычно, выставил левую ногу – совсем без прикрытия, колено дрожит.
Может, в начале боя это был финт, но разве теперь ее удержишь такими финтами? Ее дыхание – огонь, слюна ее – молния! Она – буря, что налетает с ветром. Она – воплощенная Мать Война.
– Тебе конец! – крикнула она и не услышала собственного голоса в общем гвалте.
Она убьет Крушителя Мечей и отомстит за отца, и слава ее прогремит по всему морю Осколков! Величайший воин в мире, вот кем она станет! И подвиг ее воспоют в песнях!
Она кружила вокруг него, а он поворачивался вслед за ней, и теперь она оказалась спиной к ванстерцам, спиной к востоку, и она увидела, как Горм сощурился, ибо лучи Матери Солнце били ему прямо в глаз, и он сморщился и отвернулся, и оставил ногу без защиты. Верхний финт, крепче держим рукоять, уворачиваемся от неуклюжего удара и… и она, торжествующе заорав, размахнулась мечом – мощным, круговым ударом.
Клинок, откованный из стали и костей отца, врезался в Гормову ногу над щиколоткой – Колючка вложила в этот удар всю свою силу, весь свой гнев – и все свое умение. Вон он, момент торжества! Она отомстила!
Но вместо того, чтобы разрубить плоть и кость, лезвие врезалось в металл с громким лязгом, и руку пронзила такая боль, что Колючку повело вперед, и она потеряла равновесие.
На нем поножи. Под сапогами – поножи, сталь блестит под разрезанной кожей.
И он бросился вперед, быстрый, как змея, и ни следа не осталось от его наигранной усталости, и он рубанул сверху вниз, их клинки столкнулись, и меч выпал из ее онемевших пальцев.
Она полоснула его кинжалом, но он поймал его на щит и ударил умбоном ей в ребра, она попятилась, едва не упала – ее словно лошадь лягнула.
Горм смотрел на нее поверх щита, и теперь настала его очередь улыбаться.
– Ты сильный противник, – сказал он. – Самый опасный из тех, с кем мне пришлось сражаться.
И он шагнул вперед и закованной в сталь ногой втоптал ее меч в грязь.
– Но тебе конец.

* * * 

– О боги, – просипел Бранд, и холод продрал его до костей.
Колючка сейчас билась двумя кинжалами, такими ни до чего не достанешь, а Гром гонял ее по площадке, рубя с плеча своим огромным мечом. Куда девалась его слабость!
Воины Гетланда мгновенно замолчали, а вот ванстерцы заорали с удвоенной силой.
Бранд молился, чтобы Колючка держалась подальше от гиганта, но умом понимал, что ее единственный шанс в том, чтобы подобраться поближе. И точно, она поднырнула под очередной удар с плеча и кинулась вперед, пырнула правой, верхним, змеиным ударом, но Горм дернул щит вверх, и кинжал вонзился между двумя досками и намертво застрял там.
– Прикончи его! – прошипела королева Лайтлин.
Колючка полоснула Гормову правую руку своей левой, кинжал заскрипел по кольчужным кольцам и рассек плоть, потекла кровь, и огромный меч выпал из лапищи Горма.
А может, он его сам бросил. Потому что она ударила снова, а он поймал ее за запястье, и пальцы его сомкнулись с лязгом, от которого Бранд перегнулся пополам, словно его ударили под дых.
– О боги, – просипел он.

Дыхание

Колючка потянулась было за Брандовым кинжалом, но ее локоть налетел на болтающийся Гормов щит. Тот наступал, тесня ее. Левое запястье он держал мертвой хваткой и тянул вверх, эльфий браслет врезался в плоть. Тут он сбросил щит и ухватил ее за правый рукав.
– Попалась! – зарычал он.
– Нет! – и она извернулась, словно бы пытаясь высвободить руку, и он подтянул ее ближе. – Сам ты попался!
И она дернулась, используя его силу против него самого, и долбанула его лбом в подбородок. Голова его откинулась, она заехала ему коленом под ребра и с яростным криком выдрала правую руку.
Последний шанс. Последний. Она выхватила из-за спины Брандов кинжал и ткнула им Горму в шею – тот как раз наклонялся к ней.
Он закрылся щитовой рукой, и кинжал проткнул ее насквозь, гарда в виде сплетенных змей впечаталась ему в ладонь. Она зарычала, нажимая сильней, щит его болтался на ремнях, но он невероятным усилием сдержал клинок, и его блестящий кончик остановился буквально в волоске от шеи. Он смотрел на нее, и на зубах вскипала розовая от крови слюна.
И тут он сомкнул пальцы пробитой ладони на ее кулаке. И крепко сжал их. Все, попалась.
Она подалась вперед всем телом, напрягла каждую мышцу – вонзить ему кинжал в горло! Но сильного силой не одолеешь, а на свете нет сильней человека, чем Крушитель Мечей. Он выставил вперед плечо, глухо зарычал и, дрожа от напряжения, стал теснить ее к краю площадки. Горячая кровь струилась из проткнутой руки, по рукояти кинжала, по ее намертво сжатому кулаку.

* * * 

Бранд горестно застонал, когда Горм нажал сильней и Колючка упала на колени. Ванстерцы ликовали.
Эльфий браслет пылал алым сквозь его сжатый кулак, и видна была каждая белая кость. Горм сжимал ладонь все крепче. Она застонала сквозь сжатые зубы, кинжал выпал из разжавшихся пальцев левой руки, отскочил от плеча и упал в траву. А Горм отпустил запястье и перехватил ее покрепче – за горло.
Бранд попытался шагнуть к площадке, но отец Ярви перехватил его за одну руку, Ральф за другую, и оттащили его прочь.
– Нет, – прошипел кормчий ему на ухо.
– Да! – взвизгнула Матерь Исриун, заходясь от восторга.

* * * 

Нечем дышать.
Закаленное тренировками тело Колючки сопротивлялось изо всех сил, но Горм был гораздо, гораздо сильнее. И он отжимал ее, отжимал все дальше и дальше. Его пальцы сдавливали правую руку, сомкнутую на рукояти Брандова кинжала, да так, что кости трещали. Она зацапала по траве левой, где же кинжал, где он… кинжал не находился. Она треснула его кулаком по ноге, но силы убывали, попыталась дотянуться до лица, и лишь беспомощно дернула за бороду.
– Убей ее! – визжала мать Исриун.
Горм прижимал ее к земле, с оскаленных зубов капала кровь, горячие капли шлепались о щеку. Грудь ходила ходуном, в горле прощально хлюпало.
Нечем дышать. Лицо горело. Вокруг орали, но она ничего не слышала – в ушах шумело. Она вцепилась Горму в руку, впилась в нее ногтями, но это рука из стали, из дерева, безжалостная, как корни деревьев, что прорастают с годами в скалы и разбивают камень.
– Убей ее!
Она видела лицо матери Исриун, дикую радость на нем, слышала ее вопли:
– Верховный король приказывает! Единый Бог повелевает!
Горм покосился на свою служительницу, и щека его дернулась. Хватка чуть ослабла – а может, ослабла связь Колючкиной души с телом… улетаю… улетаю…
Нечем дышать. В глазах темнело. Она видела Последнюю дверь, время финтов и уловок ушло. Смерть отодвинула засов, широко распахнула дверь. Колючка заколебалась на пороге.
Но Горм не толкнул ее в спину.
Словно бы сквозь завесу она увидела, как собрался хмурыми складками его лоб.
– Убей ее! – заверещала мать Исриун, и верещала она все громче и громче, пронзительней и пронзительней.
– Праматерь Вексен приказывает! Праматерь Вексен приказывает, слышишь ты или нет!
И тут окровавленное лицо Горма перекосилась, и от глаза к губам по нему прокатилась дрожь. И он вдруг перестал скалиться и сжал губы. И хватка правой его руки ослабла, и Колючка со всхлипом вздохнула, и мир в ее глазах перевернулся, потому что она завалилась на бок.

* * * 

Бранд неверяще смотрел, как Горм отпустил Колючку и та упала. А ванстерец медленно повернулся к своей служительнице. Голодный рев воинов постепенно стих, и толпа по обе стороны долины погрузилась в молчание, словно бы весь шум куда-то слился, оставив после себя настороженную тишину.
– Я – Крушитель Мечей.
Горм осторожно положил правую руку на грудь.
– Какое безумие обуяло тебя, что ты говоришь со мной столь дерзко?
Исриун ткнула пальцем в Колючку, которая перекатилась на живот и жалостно блевала в траву.
– Убей ее!
– Нет.
– Праматерь Вексен приказывает…
– Хватит с меня приказов праматери Вексен! – вдруг взревел Горм, выпучив глаза на окровавленном лице. – Я устал от высокомерия Верховного короля! Но более всего, мать Исриун… – тут он оскалился от боли и выдернул Брандов кинжал из своей ладони, – … я устал от твоего голоса. Меня бесит твое блеянье, женщина.
Лицо матери Исриун залила смертельная бледность. Она попыталась отступить назад, но татуированная рука матери Скейр прихватила ее за плечи и не дала двинуться с места.
– Ты нарушишь данные им клятвы? – пробормотала Исриун, изумленно раскрывая глаза.
– Нарушу ли я данные клятвы?
И Горм стряхнул с раненой руки щит, и тот покатился по траве.
– Нет чести в том, чтобы держать их! Я нарушаю их! Разбиваю! Плюю на них! И сру на них тоже. Прям на каждую, понятно?! – Он навис над сжавшейся Исриун с окровавленным кинжалом в руке.
– Верховный король повелевает, да? Праматерь Вексен приказывает, да? Старый козел со своей свинюкой – я отрекаюсь от них! Я бросаю им вызов!
Тоненькая шея Исриун задрожала – она сглотнула.
– Если ты меня убьешь, войны не миновать.
– О, войны точно не миновать. Матерь Воронов расправила свои крылья, женщина.
И Горм медленно поднял откованный Рин кинжал, и Исриун не отпускала глазами блестящее острие.
– Перья ее – мечи. Слышишь, как они звенят?
И он улыбнулся.
– Но мне нет нужды убивать тебя.
И он бросил кинжал, и тот подкатился к Колючке, которая как раз стояла на четвереньках и блевала в траву.
– Зачем убивать, если можно продать? Не правда ли, мать Скейр?
И прежняя, точнее, уже новая служительница Горма улыбнулась ледяной, как северное море, улыбкой.
– Возьмите эту змею и наденьте на нее ошейник.
– Вы поплатитесь за это! – дико заверещала Исриун. – Поплатитесь!
Но Гормовы воины уже волокли ее вверх по восточному склону.
И Крушитель Мечей обернулся, отмахнув раненой рукой. С пальцев капала кровь.
– Ты не передумала заключить со мной союз, Лайтлин?
– Ванстерланд и Гетланд ждут великие дела! Никто не сможет противостоять нам! – отозвалась Золотая королева.
– Тогда я принимаю твое предложение.
И над долиной пронесся потрясенный вздох, словно бы все стояли, затаив дыхание, а теперь выдохнули.
А Бранд вывернулся из рук Ральфа и побежал.

* * * 

– Колючка?..
Голос доносился откуда-то издалека, эхом отдавался в темном туннеле. Голос Бранда. Боги, как здорово-то – Бранд зовет…
– Все хорошо? – сильные руки легли ей на плечи, потянули вверх.
– Я возгордилась, – просипела она.
Горло саднило, во рту болело. Она попыталась встать на колени – не вышло, голова закружилось, она чуть не упала, но он подхватил ее.
– Но ты жива.
– Ага, – прошептала она – надо же, из блестящего тумана выплыло лицо Бранда.
Боги, как же хорошо – вон он, Бранд…
– Все закончилось, – и он обнял ее за плечи и поднял на ноги, она застонала.
Переставлять ноги было совсем невмоготу, он вел ее. Какой же он сильный. Не давал упасть.
– Понести тебя?
– Хорошая мысль.
И она поморщилась, увидев собравшихся над долиной воинов Гетланда.
– Нет уж, я лучше пойду. Почему он не убил меня?
– Послушал мать Исриун и передумал.
Пока они медленно поднимались вверх по склону к лагерю, Колючка обернулась. Гром-гиль-Горм стоял посреди площадки, окровавленный, но не побежденный. Мать Скейр уже зашивала ему руку. А правой он держал руку королевы Лайтлин, скрепляя таким образом союз Ванстерланда и Гетланда. Два злейших врага стали теперь друзьями. По крайней мере, на данный момент.
А за ними, сложив на груди руки, стоял Ярви и улыбался.
Несмотря на все молитвы, вознесенные Матери Войне, в выигрыше сегодня остался Отче Мир.

В свете

Бранд еще пару раз звонко ударил по заготовке, затем сунул ее обратно в угли. Полетели и закружились искры.
Рин недовольно поцокала языком.
– Легкая рука – это не про тебя, да?
– Легкая рука – у тебя, – улыбнулся ей Бранд. – Разве не приятно чувствовать себя мастером?
Но она уже смотрела не на него, а на дверь.
– К тебе пришли.
– Отец Ярви, какая честь для нас.
И Бранд отложил молот и вытер лоб ладонью.
– Пришли купить меч?
– Долг служителя – открывать дорогу Отче Миру, – сказал Ярви, заходя в кузню.
– Хороший служитель не чурается дружбы и с Матерью Войной, – заметила Рин.
– Мудрые слова. А ныне еще и своевременные.
Бранд с трудом сглотнул:
– Значит, все-таки война?
– Верховный король еще долго будет собирать воинов. Но да, я думаю, что будет война. И все же. Для мечника война – хлеб.
Рин взглядом указала на Бранда:
– Как по нам, так худой мир лучше доброй ссоры. Говорят, король Атиль пошел на поправку.
– Силы возвращаются к нему, это верно, – отозвался Ярви. – Вскоре он снова начнет терзать своих воинов на тренировочной площадке, с твоим мечом в руке.
– Да славится Отче Мир, – сказала Рин.
– Отче Мир и твои умения, – добавил Бранд.
Ярви отвесил скромный поклон.
– Делаем, что можем. А как боги обходятся с тобой, Бранд?
– Неплохо, – и он кивнул на сестру. – Если бы не тирания мастера, мне б и работа нравилась. Оказалось, я соскучился по кузне.
– Лучше колотить по чушкам, чем разговаривать с людьми.
– Сталь, в отличие от людей, не врет, – сказал Бранд.
Отец Ярви покосился на него. Эдак с хитрецой, словно что-то прикидывая. Впрочем, а когда он смотрел иначе?
– Мы можем поговорить наедине?
Бранд посмотрел на Рин, которая уже раздувала мехи. Она пожала плечами:
– Сталь еще и терпелива.
– А ты нет.
– Идите, раз надо.
И она сердито прищурилась:
– Пока я не передумала.
Бранд стянул перчатки и вывел Ярви в маленький дворик, в котором стоял шум текущей воды. Он сел на скамью, которую вырезал для них Колл. Солнце пробивалось сквозь листву дерева, под которым стояла скамья, пятнами ложились тени, ветерок обвевал потное лицо. Бранд указал отцу Ярви место рядом с собой.
– Приятное местечко.
И служитель улыбнулся Матери Солнце, игравшей с листьями.
– Вы с сестрой молодцы. Хороший дом, хорошее ремесло.
– Это все она. Я пришел на готовое.
– Нет, без тебя бы она не справилась. Я-то помню, как ты держал на плечах вес «Южного ветра».
И Ярви поглядел на шрамы на Брандовых предплечьях.
– О таком подвиге должны слагать песни скальды.
– Ну их, эти песни.
– Я смотрю, ты взрослеешь. Как Колючка?
– Уже тренируется. Почти весь день.
– Железная женщина.
– Ее коснулась Матерь Война, эт точно.
– И все же она стала иглой, что сшила два великих союза. Возможно, ее и Отче Мир коснулся.
– Только ей этого не говорите.
– Ну а вы… мгм… все еще вместе?
– Да.
Бранд сильно подозревал, что служитель знает ответы на свои вопросы, но каждый новый вопрос таил в себе другой.
– Можно и так сказать.
– Хорошо. Это хорошо.
– Ну да, – вздохнул он, припоминая, как ругались они этим утром.
– Что, не очень хорошо?
– Да нет, хорошо, – сказал он, припоминая, как они потом мирились. – Просто… Я всегда думал, что раз у тебя есть девушка, дело сделано. А оказалось, тут еще надо работать и работать.
– Не бывает легких путей, – сказал отец Ярви. – Вы разные, и каждый из вас силен в том, в чем другой слаб, и так вы друг друга поддерживаете. Хорошее это дело, жаль, что редко случается человеку найти того, кто…
Тут он нахмурился, глядя на качающиеся на ветерке ветки, словно бы вспомнил о чем-то давнем и очень неприятном.
– …того, с кем ты составляешь единое целое.
Бранд помолчал, а потом решился:
– Я тут подумал… в общем, хочу расплавить золотой, который князь Варослав подарил.
– Ключ хочешь сковать?
Бранд отбросил носком сапога пару опавших листьев.
– Она-то, наверное, предпочла бы кинжал… но ключ – это ж традиция. Как вы думаете, что на это скажет королева Лайтлин?
– У королевы было три сына и ни одной дочери. Думаю, она очень привязана к своему Избранному Щиту. Но еще я думаю, ее вполне можно убедить.
Бранд еще попихал листья сапогом.
– Люди, наверное, будут шептаться, что это мне надо носить ключ. Меня в Торлбю не очень-то любят.
– Королевские дружинники тебя и впрямь не слишком жалуют, это точно. Особенно мастер Хуннан. Но я также слышал, что враги – это цена успеха. Я так понимаю, что и цена убеждений тоже.
– И цена трусости.
– Только глупец назовет тебя трусом, Бранд. Встать перед лицом воинов Гетланда и сказать то, что ты сказал?
Отец Ярви тихонько присвистнул.
– Люди не сложат об этом песен, но ты проявил редкое мужество.
– Ты правда так думаешь?
– Да. И мужество – не единственное твое достоинство.
Бранд даже не знал, что сказать в ответ на это, и потому промолчал.
– А ты слышал, что Ральф пустил в переплавку то, что заработал в путешествии, и тоже сделал ключ?
– Для кого?
– Для матери Колючки. На следующей неделе они сочетаются браком в Зале Богов.
Бранд растерянно поморгал:
– Ничего себе.
– Ральф стареет. Он этого, конечно, никогда не признает, но ему действительно настало время уйти на покой.
И Ярви покосился на Бранда:
– Я подумал, что ты вполне можешь занять его место.
Бранд снова заморгал:
– Я?
– Я как-то сказал тебе, что мне может понадобиться человек, который хочет творить добро. Так вот он мне понадобился.
– Ага.
Опять у него не получилось сказать ничего вразумительного.
– Если хочешь, присоединяйся к Сафрит и к Коллу. Станешь частью нашей маленькой семьи.
Отец Ярви взвешивал каждое слово, и ни одно из них не было случайным. Он знал, что делал.
– Ты будешь рядом со мной. С королевой. И ее Избранным Щитом. Кормчий ладьи Служителя.
И Бранд припомнил, как стоял у руля, а команда колотила по веслам, и солнце сверкало на волнах Запретной.
– Будешь стоять у правой руки человека, который стоит у правой руки короля.
Бранд молчал, барабаня пальцами. Да уж, такие предложения на дороге не валяются. И кто он такой, чтобы ими разбрасываться? И все-таки что-то его удерживало.
– Вы, отец Ярви, хитрый и коварный человек, а я – я не семи пядей во лбу.
– Если б хотел, был бы умнее. Но мне нужны твоя сильная рука и доброе сердце.
– Могу я задать вам вопрос?
– Можешь. Но смотри, я же отвечу.
– Как долго вы планировали поединок Колючки с Гром-гиль-Гормом?
Ярви прищурил свои бледные глаза:
– Служитель имеет дело с подобиями, возможностями и шансами. Но мысль пришла мне довольно давно.
– Когда я подошел к вам в Зале Богов?
– Я же говорил тебе, что благо – оно очень разное для всех людей. Я рассмотрел возможность того, что женщина, владеющая мечом, в будущем сможет вызвать на бой Горма. Он великий, прославленный воин, и он обязательно примет вызов женщины. Но в душе его поселится страх. Он будет бояться женщины больше, чем любого мужчины.
– Вы верите в пророчество?
– Я верю в то, что он в него верит.
– Вот почему вы отдали ее в обучение к Скифр.
– Это одна причина. Вторая – Императрица Теофора обожала диковинки, но поединки ей нравились тоже. И я подумал, что девушка-воительница с далекого севера способна пробудить ее любопытство, и так мы добьемся приема во дворце, а я сумею преподнести ей дар. Однако Смерть открыла перед Теофорой Последнюю дверь до того, как я смог осуществить свой план.
Ярви вздохнул.
– Хороший служитель всегда стремится заглянуть в будущее, но грядущее подобно земле, заволоченной туманом. События не всегда устремляются в прорытое для них русло.
– Это вы про мать Скейр?
– Да, я надеялся, что этот план сработает.
Отец Ярви прислонился спиной к стволу дерева.
– Мне нужен был союз с ванстерцами, но мать Исриун вмешалась и все испортила. Однако она вызвала короля на бой. Поединок – лучше, чем битва, так я рассудил.
Он говорил спокойно, даже холодно – словно не о людях шла речь, а о фигурках на доске.
У Бранда вдруг пересохло во рту:
– А если б Колючка умерла?
– Тогда мы бы спели печальную песнь над ее курганом и прославили ее подвиг в веселых песнях.
Ярви смотрел на Бранда глазами мясника, который прикидывает, какую скотинку лучше зарезать.
– Но мы бы не стали сражаться с ванстерцами и впустую тратить силы. Мы с королевой Лайтлин бросились бы к ногам праматери Вексен вымаливать прощение. Король Атиль поправился бы, и его честь осталась бы незапятнанной. А через некоторое время мы могли бы предпринять еще одну попытку.
Что-то такое было в словах отца Ярви, отчего у Бранда внутри головы начиналась щекотка. Какая-то мысль все вертелась и вертелась, и отказывалась облекаться в слова…
– Мы все думали, король Атиль вот-вот шагнет в Последнюю дверь… Откуда вы знали, что он поправится?
Ярви помолчал, открыл было рот – а потом закрыл его. И посмотрел на дверь, откуда доносились удары молота Рин, и снова на Бранда.
– Я думаю, ты хитрей, чем кажешься.
Бранд чувствовал себя так, словно шел по тонкому весеннему льду и тот скрипел под сапогами. Но поворачивать назад поздно.
– Если я буду стоять с вами плечом к плечу, я должен знать правду.
– Я однажды сказал тебе, что правда – дело хорошее, вот только она у каждого своя. Моя правда в том, что король Атиль – железный человек, а железо твердое, а если наточить – то и острое. Вот только не гибкое. Не гнется, а сразу ломается. А иногда от человека требуется гибкость.
– Он никогда бы не заключил мир с ванстерцами.
– А нам нужен был этот мир. Без них мы бы остались одни против полумира.
Бранд медленно кивнул: что ж, головоломка сложилась.
– Атиль бы принял вызов Горма.
– Да. И сразился бы с ним, ибо гордость не позволила бы отступить, и погиб, ибо он слабеет с каждым годом. Я обязан оберегать короля. Для его собственного блага, и для блага страны. Нам нужны союзники. И мы отправились на поиски союзников. И я их нашел.
Бранд припомнил, как служитель стоял над огнем и бросал в горшок засушенные листья.
– Вы его отравили. Вашего собственного дядю.
– У меня нет больше дяди, Бранд. Я отказался от семьи, когда вступил в Общину.
И Ярви снова прищурился:
– Иногда великое благо приходится сшивать из маленьких зол. Служитель не может позволить себе роскоши творить одно лишь добро. Служитель должен печься о высшем благе. И выбирать меньшее зло.
– Имеющий власть всегда держит одно плечо в тени, – пробормотал Бранд.
– Так и есть.
– Я понимаю. Я не сомневаюсь в вас, но…
Отец Ярви растерянно поморгал, и Бранд с удивлением понял, что никогда не видел его удивленным.
– Ты что же… отказываешь мне?
– Матушка наказывала мне пребывать в свете.
Некоторое время они сидели, глядя друг на друга, а потом на лице отца Ярви проступила улыбка:
– Я восхищаюсь тобой, Бранд. Ты молодец.
И он встал, и положил руку ему на плечо:
– Но если Матерь Война раскроет свои крылья над морем Осколков, все земли погрузятся во тьму.
– Надеюсь, что нет, – твердо сказал Бранд.
– Ну что ж. – Отец Ярви отвернулся. – Ты знаешь, как оно с ними случается, с надеждами.
И он пошел обратно в дом, а Бранд остался сидеть в тени дерева и мучиться мыслями, правильно он поступил или нет.
– Мне нужна помощь! – позвала из кузни сестра.
Бранд встрепенулся и встал:
– Иду!

Буря идет

Колючка шагала по песку, закинув табурет на плечо. Начался отлив, и ветер свистел над мокрым песком, рваные облака бежали друг за другом по синюшному небу.
Вокруг тренировочной площадки стояла плотная толпа, все орали, а когда она, прокладывая себе дорогу, отпихивала их с дороги, сердито огрызались, а увидев, кто их толкнул, быстро замолкали.
Она поставила табурет рядом с копьем в углу.
Двое парнишек, обменивавшихся ударами, замялись и вытаращились на нее. А она перешагнула через табурет и решительно уселась на него.
Мастер Хуннан нахмурился:
– Избранный Щит королевы почтила нас своим присутствием!
Колючка подняла руку:
– Прошу, не надо аплодисментов.
– Здесь могут находиться только воины Гетланда и те, кто готовится стать воинами Гетланда!
– Эт точно. Но несмотря на это, среди вас, может, и найдется пара достойных воинов, я уверена. Но вы продолжайте, продолжайте, я вас не задерживаю.
– Еще б ты задерживала! – гаркнул Хуннан. – Хейрод, ты следующий!
Поднялся широкоплечий крепыш с розовыми пятнами на пухлых щеках.
– И ты, Эдни.
Ей было лет двенадцать, не больше. Худющая и низенькая. Но держалась она молодцом и встала в позицию, хотя щит ей был явно великоват и болтался в руке.
– Начинайте!
Никаким искусством здесь и не пахло. Мальчик пошел в атаку, пыхтя, как бык, Эдни ударила его по плечу, он просто отмахнулся от ее меча, налетел на нее и повалил на землю. Щит слетел с ее руки и укатился колесом по песку.
Мальчик поглядел на Хуннана, ожидая, что тот объявит об окончании схватки, но наставник молча смотрел на него. Хейрод сглотнул, шагнул вперед и неохотно попинал Эдни. И только тогда Хуннан поднял руку и приказал остановиться.
Колючка смотрела, как девчушка поднялась, утирая текущую из носа кровь. Девчушка храбрилась изо всех сил. И тут Колючка вспомнила, сколько раз ее здесь валяли по песку, сколько пинали, как смеялись над ней. Подумала о своем последнем дне здесь и об Эдвале, умершем от ее деревянного меча. Да уж, наверняка мастер Хуннан рассчитывал, что она это припомнит.
Тут он – удивительное дело! – улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся.
– Ну и как тебе поединок?
– Мальчишка – кабан кабаном. Драться не умеет вообще.
И она зажала одну ноздрю и смачно сморкнулась на песок.
– Но это не его вина. И он, и она учились у одного и того же учителя. И вот ему должно быть стыдно за эту схватку.
По рядам воинов пробежал шепоток, и улыбка быстренько изгладилась с лица Хуннана, уступив место привычной хмурости:
– Ну если ты такая умная, может, покажешь нам, как надо?
– Именно за этим я сюда и пришла, мастер Хуннан. Мне-то нечему у тебя учиться, как ты понимаешь.
И она указала на Эдни.
– Я забираю ее.
И она показала на девочку постарше, крупную и очень серьезную:
– И ее.
И еще на одну девчушку с очень бледными глазами.
– И ее. Вот им я покажу, как надо. Я буду учить их каждый день, и через месяц мы вернемся и увидим то, что увидим.
– Это что же выходит? Заявилась сюда и забираешь моих учеников? Не будет такого!
– Очень даже будет. Ибо я здесь с благословения короля Атиля.
Хуннан облизал губы, сообразив, что королю возражать не стоит. Однако тут же пришел в себя и бросился в атаку.
– Хильд Бату, – презрительно кривясь, сказал он. – Ты провалила испытание. Ты не сумела стать воином. Ты проиграла в поединке Крушителю Мечей.
– О да, я проиграла Горму, – и Колючка потерла шрам на щеке и улыбнулась. – Но он не сломал мой меч.
И она поднялась и положила ладонь на рукоять.
– А ты – не Горм.
И пошла на Хуннана.
– Считаешь, что дерешься лучше меня?
И она подошла так близко, что едва не отдавила ему ноги.
– Ну так дерись со мной.
И она наклонилась так, что их носы почти касались, и процедила:
– Дерись. Дерись. Дерись. Дерись. Дерись. Дерись.
Хуннан морщился каждый раз, когда она произносила это слово, но молчал.
– Разумный поступок, – похвалила она его. – Я сломала бы тебя, подобно сухой ветке.
Она отодвинула его плечом и обратилась к остальным воинам:
– Вы, верно, думаете, что это нечестно! Но на поле боя нет места честности! Однако старый Хуннан и впрямь уже не тот, как несколько лет назад. Если кто-то из вас считает себя ровней Горму – пусть выйдет против меня! Ну! Кто хочет выйти против меня?
И она поворачивалась вокруг своей оси, переводя взгляд с лица на лицо. Все молчали. Только ветер свистел.
– Никто не хочет? – и она презрительно фыркнула. – Выше нос, вы еще сможете выйти на бой. Впереди столько боев и столько битв – на всех хватит! Я слыхала, Верховный король собирает войско. Из Нижних земель, островитян, инглингов. Тысячи воинов. Идет буря, и у Гетланда на счету будет каждый меч. И каждый мужчина и каждая женщина, способная поднять его. Вы трое, за мной. Мы вернемся сюда через месяц.
И она подняла руку и ткнула пальцем в Хуннана:
– А вы, мальчики, ждите.
И она забросила табурет на плечо и пошла прочь с площадки, широко шагая по песку в сторону Торлбю. Не оглядываясь.
Но она слышала шаги девочек за спиной.

Благодарности

Как всегда, искренне благодарю людей, без которых книги бы не было:
Брен Аберкромби, чьи глаза устали читать это.
Ника Аберкромби, чьи уши устали слышать об этом.
Роба Аберкромби, чьи пальцы устали переворачивать страницы.
Лу Аберкромби, чьи руки устали поддерживать меня.

А поскольку нет человека, который был бы сам по себе, как остров, я приношу искреннюю благодарность:
За то, что заронил в меня семя этого замысла: Ника Лейка.
За то, что вырастил из саженца дерево: Роберта Кирби.
За то, что вырастила на дереве золотые яблоки: Джейн Джонсон.

А теперь, поскольку фруктовая метафора себя исчерпала, хочу поблагодарить всех, кто помогает печатать, публиковать, рекламировать, иллюстрировать, переводить и, самое главное, продавать мои книги по всему миру, но в особенности: Наташу Бардон, Эмму Куд, Бена Норта, Джейми Фроста, Тришу Нарвани, Джонатана Лайонза и Джинджер Кларк.

Людям, которые каким-то образом умудряются помочь мне выглядеть стильно:
За неувядающий энтузиазм и поддержку в любых обстоятельствах: Джиллиан Редферн.
И всем писателям, чьи пути когда-либо скрещивались с моими – в Интернете, в баре и время от времени даже в книгах, всем, кто помогал, советовал, смеялся и щедро делился идеями, которые так приятно было позаимствовать.
Вы сами знаете, кто вы…